Маг небесного Гримуара. Глава 114
Мы тащились к замку молча. Слышно было только хлюпанье подошв да прерывистое, свистящее дыхание Локонса — тот шел чуть позади, периодически пытаясь отряхнуть мантию, но лишь сильнее размазывал склизкое месиво по золотому шитью.
Мария шла в моей мантии, чуть ссутулившись. Обычно прямая, как стальной шомпол, сейчас она казалась… надломленной? Нет, скорее пустой. Выгоревшей. Я видел такие лица у ликвидаторов в своей прошлой жизни — когда человек отдает всё, до последней искры, и остается только биологическая оболочка, работающая на сама по себе. Моя мантия была ей велика, полы волочились по грязи, но она, кажется, этого даже не замечала.
Я покосился на своих. Энтони, Терри, Падма. Они шли треугольником вокруг меня, неосознанно копируя боевое построение, которое мы выдали у озера. Падма периодически касалась своего предплечья. Их лица… изменились. В глазах больше не было того щенячьего восторга, который обычно бывает у когтевранцев после удачного опыта в лаборатории. Там появилось что-то сухое, жесткое. Понимание того, что магия — это не только красивые искры, но и способ не сдохнуть, когда на тебя падает кусок гнилого неба…
— Дурсль, — Снейп возник рядом бесшумно, как пятно копоти. Он не смотрел на меня, его взгляд был прикован к спине Орлова, который шагал впереди, размахивая своей шубой, словно знаменем. — Завтра в семь вечера. Мой кабинет.
— Отработка, сэр? — я постарался, чтобы голос звучал ровно, хотя в коленях всё еще гудела мелкая дрожь.
— Инвентаризация ваших… специфических талантов, — процедил он. — И не забудьте отмыть ботинки. От вас несет… Азкабаном на милю.
Он ускорился, обходя нас, и я готов был поклясться, что видел, как его палочка, зажатая в пальцах, чуть светится серым. Зельевар был в ярости?
* * *
Я зашел в спальню, скинул грязную, пахнущую озерной тиной одежду и залез под душ. Горячая вода обжигала кожу, с трудом смывая тот липкий, мертвенный холод, который, казалось, успел пропитать не только плоть, но и сами кости.
В моем прежнем мире говорили, что прикосновение Тени выпивает саму искру, оставляя после себя лишь пепел в сосуде. Дементоры были еще хуже. Это была не тень, а осознанная энтропия, гниль, облаченная в саван.
Я закрыл глаза, позволяя пару наполнить легкие. Перед мысленным взором тут же возникла страница Гримуара. Золотистые буквы проступили, фиксируя свершившийся факт.
[Начислено ОЗ: 1 200]
Система щедро оценила то безумие, что мы устроили у берега. Первое боевое испытание «Силы Дружбы» и карт в настоящей резне. Но Очки Знаний были лишь верхушкой айсберга. Главное я чувствовал внутри — там, где магия сплеталась с волей.
Эта «Сила Дружбы»… Название, конечно, отдает дешевым балаганом для плебса, но суть была куда глубже. В моем мире магистры веками спорили о резонансе душ, а здесь я ощутил это на собственной шкуре. Когда мы встали в круг, я ведь не просто «подпитал» их своей маной. Я продел сквозь них невидимые нити, превращая нас в единый магический контур.
Я слышал их магию. Терри — это тяжелый медный колокол. Мощный, гулкий удар, за которым следует неровная вибрация; силы много, но она неповоротлива. Энтони — серебряная струна, натянутая до предела; его магия звенела тонко, почти болезненно, выверяя каждую мелочь. А Падма… Падма была тем самым драгоценным маслом, которое не давало этому механизму разлететься в щепки, смягчая их острые углы своей податливостью.
Раньше я строил заклинания как зодчий: брал камень своей воли, обтесывал его, вливал силу — получался результат. Теперь же я понял, что могу использовать своих спутников как дополнительные жилы, как живые накопители и проводники. Это было… благородно и в то же время пугающе эффективно. Если я могу так их «разгонять», удерживая грань между мастерством и безумием, то где предел их выносливости? И не сгорит ли их искра в моем горниле прежде, чем я замечу перегрев?
Тихий, неуверенный стук в дверь вырвал меня из раздумий.
— Дадли? — голос Терри звучал приглушенно.
— Входи.
Я вышел из душа, набросив халат. Терри выглядел неважно: волосы всё еще висели мокрыми сосульками, в глазах — та самая смесь восторга и скрытого страха, которую испытывает ученик, впервые увидев, как учитель сворачивает пространство. Он сел на соседнюю кровать, глядя в пол.
— Слушай… там, у озера. Когда мы держали щит.
Я молчал. Нужно было дать ему самому оформить свой ужас в слова.
— Я в какой-то момент перестал чувствовать палочку, — он наконец поднял на меня взгляд. — Я чувствовал… тебя. Словно ты схватил меня за самое естество и протащил сквозь стену. Это было… правильно. Но потом, когда контур распался, стало так холодно. Пусто. Будто у меня забрали что-то важное.
— Это магическая отдача, Терри, — я придал голосу ту самую менторскую уверенность, которой когда-то щеголяли придворные маги. — Резонанс — штука опасная. Твои каналы не привыкли пропускать такие объемы силы, вот они и ноют теперь от пустоты. Ложись спать. Завтра от тебя будут ждать героических рассказов, а с таким лицом ты похож скорее на жертву, чем на триумфатора.
Он кивнул, но медлил, явно собираясь спросить о чем-то еще.
— Интересно, откуда появились те карты…
Когда дверь за ним закрылась, я вызвал Туз Пик. Карта материализовалась над моей ладонью, беззвучно вращаясь. Безупречные края, черный символ масти, холодный блеск.
И никакой тени на одеяле.
Это было моим главным откровением за вечер. Дементоры — падальщики, питающиеся душой, чувствами, теплом. Но карты… у них ведь нет души. У них нет страха, нет прошлого, нет «вкуса». Пытаться выпить эмоции из такой карты — всё равно что пытаться утолить жажду, грызя сухой пергамент с нарисованным кубком воды.
Я сжал карту в кулаке, и она рассыпалась на искры, мгновенно вернувшись в инвентарь Гримуара. Мне нужно больше контроля над этими «идеями». Если те твари, Навьи, о которых говорила Мария, хотя бы вполовину так же голодны, как дементоры, то мой единственный путь к выживанию — стать для них абсолютно несъедобным. Стать структурой, в которой нет места для их гнили.
* * *
Альбус Дамблдор сидел за столом, сложив кончики пальцев домиком. Перед ним, в серебряном тазу Омута Памяти, плавали обрывки сегодняшнего дня. Черные тени, синий купол, и странные, плоские фигуры, мелькающие в гуще схватки.
— Вы видели это, Северус? — негромко спросил он.
Снейп стоял у окна, глядя на темнеющие горы.
— Я видел достаточно, Альбус. Дети, использующие групповой щит такой плотности, что он отражает направленные заклинания. И Дурсль…
— Дадли удивляет, — Дамблдор чуть улыбнулся, но глаза его оставались серьезными. — Он не просто адаптировался, но и начал диктовать свои правила. Те существа…
— Это не была магия, которую преподают в этих стенах, — Снейп резко обернулся. — Это было похоже на призыв. Но без ритуала.
— Граф Орлов утверждает, что его студенты лишь защищались, — Дамблдор вздохнул. — Но мы оба понимаем, что русские здесь не ради обмена опытом. Они напуганы. А напуганный маг — это самое опасное существо на свете. Особенно если этот маг привык выживать там, где другие умирают.
— А мальчишка? — Снейп прищурился. — Вы по-прежнему считаете, что это просто «спонтанный выброс интеллекта»?
Дамблдор промолчал. Он вспомнил маленького Дадли, которого он видел десять лет назад — капризного, толстого ребенка. Дадли был хозяином дома. И теперь этот «хозяин» стоит в центре шторма, управляя силами, которые Альбус не мог классифицировать.
— Следите за ним, Северус. Но… аккуратно. Мы не можем позволить себе потерять его лояльность.
* * *
На следующее утро Хогвартс гудел. История о том, как «русские и Дурсль накостыляли дементорам», обросла такими подробностями, что я сам начал сомневаться в реальности произошедшего. Говорили, что Орлов вызвал ледяного дракона, а я… я якобы превратился в гигантского джокера и проглотил пятерых стражей Азкабана.
В Большом зале на меня пялились все. Гриффиндорцы шептались, тыча в мою сторону вилками. Гарри сидел у своего стола, выглядя так, будто он не спал неделю. Рон что-то энергично ему доказывал, размахивая тостом.
Я сел за стол Когтеврана. Падма и Энтони уже были там. Они синхронно подвинулись, освобождая мне место. Никаких вопросов. Просто… признание статуса.
— Сегодня Древние Руны, — тихо сказала Падма, не глядя на меня. — Профессор Баббидж сказала, что мы будем разбирать связки «поток-форма».
— Хорошо, — кивнул я.
Сразу после завтрака, в коридоре, ведущем к башне Когтеврана, меня настигла Гермиона. Она выглядела так, словно всю ночь сражалась с библиотечными полками и проиграла. Волосы пушились невообразимым облаком, а в руках она мертвой хваткой сжимала «Историю современной магии».
— Дадли! — она преградила мне путь, тяжело дыша. — То, что произошло вчера… это было… это было абсолютно безответственно!
Я остановился, глядя на неё сверху вниз с вежливой холодностью.
— И вам доброго утра, мисс Грейнджер. Вы, как всегда, полны энергии с самого рассвета.
— Ты использовал несанкционированные призывы! — она почти выкрикнула это, не обращая внимания на мой тон. — Я просмотрела все доступные каталоги заклинаний. Нет ни одного упоминания о создании… материальных проекций игральных карт, обладающих подобием мышления! Это пограничные разделы? Или что-то из архивов темной магии?
Я остановился. Медленно, с едва уловимым скрипом подошв, развернулся к ней всем корпусом.
— Позволь полюбопытствовать, Грейнджер, — я чуть склонил голову набок. — С чего ты вообще взяла, что эти бумажные солдатики — моя работа? Там, у озера, творился хаос. Десятки студентов, перепуганный до икоты преподаватель и, напомню, целая делегация из северной школы, чьи методы заставляют нашего Снейпа выглядеть безобидным аптекарем. Ты видела карты. Я видел смерть, которая летела к нам на крыльях гнилой ветоши.
Гермиона набрала воздуха, чтобы возразить, но я не дал ей вставить ни слова.
— Мы вчетвером — я, Падма и парни — тянули групповой щит такого уровня сложности, который и авроры используют! Поверь, это было чертовски сложно. У меня до сих пор в затылке пульсирует так, будто по нему бьют молотом. Ты правда считаешь, что в таком состоянии я бы нашел в себе силы еще и на… как ты выразилась? Материальные проекции с зачатками мышления?
Я сделал шаг вперед, вторгаясь в её личное пространство. Она невольно прижала книгу к груди, как щит.
— Если в одних книгах чего-то нет, это означает лишь то, что это есть в других книгах.
— Но правила Хогвартса… Дамблдор не допустит…
— Директор был там, — я обернулся через плечо, уже возобновив путь к кабинету Рун. — И он не проронил ни слова. Знаешь почему? Потому что когда на тебя пикирует дементор, готовый выпить твою суть досуха, тебе глубоко плевать, внесено ли твое спасение в министерский реестр. Ты либо выбираешь жизнь, либо становишься пустым мешком с костями. Ну и использовал кто-то непонятное и неизвестное заклинание, ну и что?
Она так и осталась стоять в коридоре, глядя мне в спину. Я почти кожей чувствовал, как за её лбом скрипят шестеренки, пытаясь уложить мои слова в стройную картину мира.
Урок Рун прошел для меня в полусне. Профессор Баббидж что-то восторженно вещала про накопление энергии в вертикальных штрихах старшего футарка, но я не слушал. В моем блокноте вместо учебных схем расцветали другие узоры. Я пытался восстановить те обрывки нейронных связей, что мелькнули в сознании Марии Романовой.
Магия русских была… физиологичной. Грубой и изящной одновременно. В моем мире магистры тратили десятилетия, чтобы научиться пропускать силу сквозь пальцы без палочки, а здесь, кажется, это было базовым требованием для выживания в снегах.
Но да ладно.
Днем я нашел Марию. Она забилась в самый дальний угол библиотеки, в тени высоких стеллажей. Моя мантия всё еще была на ней. Девчонка куталась в плотную шерсть.
— Верни вещь, — сказал я, присаживаясь напротив.
Мария подняла глаза. Медленно, почти нехотя, она расстегнула пуговицы и протянула мне мантию. Когда наши пальцы соприкоснулись, я почувствовал, что от ткани всё еще исходит её внутренний холод.
— Твоя магия… пахнет странно, Дадли, — прошептала она, и её голос надтреснул, как старая пластинка. — В ней нет тепла. Совсем.
— Главное, что от неё есть прок, — я аккуратно сложил мантию на коленях.
— Тепло — это для каминов.
— Прок есть и от капкана, — Мария криво усмехнулась, поправляя воротник своей формы. В её пальцах всё еще билась мелкая, едва заметная дрожь. — Но капкан не выбирает, чью ногу ломать. Ты ведь знаешь, что Орлов на тебя смотрит? Не как на ученика, а как на угрозу, которую пока не решили, как купировать.
Я лишь пожал плечами. Пусть смотрят. В моей жизни было много взглядов: от обожания до желания немедленно четвертовать. Одним больше, одним меньше.
Мария в ответ промолчала, но я видел, как она напряглась. Русские чувствовали во мне что-то чужое. В их культуре магия — это пот, кровь и «ярь», кипение жизни. Моя же магия… короче, отличалась.
* * *
Кабинет Снейпа встретил меня тишиной и запахом сушеных трав, от которых щипало в носу. Зельевар не оборачивался. Он стоял у стеллажа, перебирая склянки с какой-то яростью.
— Садитесь, Дурсль.
Я сел, чувствуя, как по спине всё еще ползет остаточное напряжение. Снейп наконец повернулся. Его глаза-щелочки сканировали меня, словно он пытался найти трещину в моей броне.
— Вы вчера совершили нечто… любопытное, — начал он, и его голос был похож на шелест сухого пергамента. — Я не буду спрашивать про карты, которыми вы отвлекали тварей. Возможно, это были всего лишь продвинутые иллюзии, замаскированные под физические объекты. Я спрошу про другое. Взгляните в этот котел.
Он плеснул туда обычный уксус из темной бутылки. Я подошел ближе. Жидкость внутри, едва коснувшись моего магического поля, начала стремительно темнеть. Секунда — и в котле плескалась густая, матовая черная жижа, в которой не было ни единого блика. Она не отражала свет, она его поглощала.
— Это лакмус магии, — тихо сказал Снейп, и в его тоне прорезалось что-то, подозрительно похожее на опасение. — Он показывает, как маг отдает силу миру. А вы… вы её не отдаете. Вы её пожираете. Вы — как черная дыра в ткани этого замка, Дурсль.
Он подошел вплотную. Его пальцы легли мне на плечо.
— Берегитесь, мальчик. В этом замке много тех, кто боится пустоты. И наш директор — первый в списке тех, кто попытается заполнить вашу «дыру» своими правилами или… просто устранить её, если заполнить не получится.
Я не стал убирать руку профессора. Напротив, я замер, позволяя тишине подземелья загустеть, превратиться в нечто почти осязаемое. Запах старого камня и маринованных кореньев вдруг стал острее. В моем прежнем мире магистры говорили, что истина всегда пахнет пылью и горечью.
— Пожираю, значит? — я чуть склонил голову, глядя прямо в черные провалы глаз Снейпа. — Забавная формулировка, профессор. Британская магическая школа всегда была склонна к… излишней поэтичности.
Я медленно отвел его руку со своего плеча. Его пальцы разжались неохотно, словно он всё еще пытался нащупать пульс моей силы, но натыкался лишь на глухую стену.
— Зачем наполнять мир своим шумом, если можно просто достичь цели? Дементоры бежали не от голода, сэр. Они бежали, потому что впервые встретили кого-то, кто не является «едой». Вы не можете съесть то, в чем нет зацепок для вашего аппетита.
Снейп криво усмехнулся. Он обошел стол и сел в свое кресло, которое скрипнуло под его весом.
— Ваши рассуждения об изяществе делают вам честь в глазах какого-нибудь выжившего из ума чистокровного сноба, Дурсль. Но здесь не Академия Изящных Искусств. Здесь — Хогвартс. И здесь есть только один человек, который решает, какая форма магии является «правильной». И если он увидит, что вы — не инструмент, который можно настроить, а… аномалия, которую нельзя просчитать, он сделает то, что делает любой хороший садовник. Он вырвет сорняк.
— Даже если этот сорняк — единственный, кто способен укрепить ограду? — я прислонился к холодной стене, скрестив руки на груди. — Вы ведь видели русских, профессор. Видели их «ярь». Они горят так ярко, что освещают всё вокруг, но они выгорают. А Навьи… они придут именно на этот свет. Мария права: враг ест смысл. А Дамблдор — это ходячее воплощение смыслов, традиций и старого доброго «всеобщего блага». Он — самый большой пирог на этом столе.
— Вы слишком много знаете для второкурсника, который еще год назад не мог отличить палочку от палки, — его голос упал до едва слышного шепота. — Откуда в вашей голове эти категории? «Смыслы»? «Структуры»? Это не лексика Гриффиндора, и даже не Когтеврана.
— Скажем так, сэр…
В кабинете стало холодно. Снейп медленно поднялся. Его фигура в полумраке казалась огромной, хищной тенью.
— Не смейте… — процедил он сквозь зубы. — Никогда не смейте анализировать мой разум, Дурсль. Вы стоите на краю пропасти.
Окей. Ладно.
— Спасибо за лакмус, профессор. Это было… познавательно.
Я уже взялся за ручку двери, когда он бросил мне в спину:
— Дурсль.