Звёздный змей глава 2 Карма
Зал, в который они прошли освещёнными бездымными факелами коридорами, был огромен и прекрасен.
Потолок был где-то далеко вверху, сквозь огромные окна внутрь врывался лёгкий ветерок, пахнущий травами и мёдом. Горели факелы на стенах: тёплое жёлтое пламя, удивительно ровное. Стол или длинные столы составили квадратом: в центре журчал фонтан, в котором купались колибри. За столами уже расселись те, кто ещё недавно рвал плоть Джона острыми зубами: мужчины и женщины в необычных нарядах, черноволосые, со сверкающей отполированным металлом в свете факелов кожей, украшенной татуировками.
Джон смотрел на них во все глаза: дикарями присутствующие не выглядели. Людьми, впрочем, тоже: он успел заметить, что у некоторых имеются крючковатые, как у ягуаров и леопардов, когти, глаза с вертикальными зрачками, словно у змей, перья в волосах…
Кецалькоатль усадил его рядом с собой. Джон опустился на скамью, как во сне. Он в первый раз видел этих существ. Он знал каждого из них. Имена вертелись на кончике языка, но произнести их он не мог.
Сидящий во главе мощный широкоплечий мужчина махнул рукой, и в зал впорхнули десятки колибри, которые, опускаясь на пол, превращались в прекрасных девушек. Они начали наливать в каменные кубки что-то, похожее на вино, но явно не его, разносить блюда, резать и подавать мясо…
Кецалькоатль пододвинул к нему блюдо, полное запечённых на углях мелких пичуг, и Джон, прожевав одну прямо с костями, вдруг ощутил зверский аппетит. Словно его недокармливали годами, и этот голод вырвался наружу.
Он жадно молотил всё, что ему подавали: птицу с костями, каких-то мелких жареных и варёных зверушек, моллюсков, густые супы, фрукты, бобы, запивая всё это густым горьким шоколадом, где вместо сахара был обжигающий перец, наконец согревший его живот изнутри. Потом были фруктовые салаты, лепёшки с мёдом: жёлтым, тягучим, и коричневым, похожим на карамель. Лился и лился в кубки странный пенистый напиток.
Мужчины и женщины ели, переговаривались и поднимали кубки в его честь, воспевая подвиги Джона. Что он помог солнцу родиться, что напоил своей кровью землю, и она даст богатый урожай, что усыпал небо звёздами, что поднял тучи и погнал их, как стадо, и тучи напоили землю дождями.
Это было так странно, и так правдиво, и про него, и не про него, что Джон молчал и только осматривался. Он был сыт, только сейчас поняв, что такое сытость, ему было тепло и он ощущал себя в полной безопасности.
Кецалькоатль посмотрел на него, улыбнулся и жестом подозвал одну из девушек-колибри. Та вспорхнула к потолку и вернулась уже с блюдом, которое поставила перед Джоном. Поросёнок, только со здоровенными клыками в пасти. Весь золотисто-коричневый, обложенный мелкими яблоками, перчиками и нарезанными ломтями оранжевыми фруктами. Джон озадаченно посмотрел на него.
Кецаль взял кувшинчик и полил поросёнка чем-то густым и красным. Джон оторвал кусок мяса, политый соусом, попробовал… Остановился он только тогда, когда от поросёнка остались только погрызенные кости.
Глаза начали слипаться от сытости. А славословия всё лились и лились.
— Благодарю вас, братья и сёстры, — звучно произнёс Джон. — Меня разлучили с вами ещё до рождения, но я вернулся к вам, и я счастлив быть с вами.
— Мы тоже рады, — довольно кивнул мужчина, чьё имя вертелось у Джона на языке. — Нам тебя не хватало. Без тебя небо потеряло половину своей красоты.
— Как так вышло, что нас разлучили? — нахмурился Джон, сбрасывая с себя сытую негу. — Я не помню. Я знаю, что произошло что-то, но не помню.
— Война, — просто сказал Кецалькоатль. — Со всех сторон. Не было тех, кто против нас не восстал. Мы сражались и убивали, но ряды врага не таяли. А потом тебя убили. И мы ушли. Сделали вид, что сдались, что исчезли… Мы ждали и надеялись, что ты вернёшься.
Джон опустил ресницы. Он был хорошо образован, очень хорошо, о реинкарнации знал и с концепцией кармического воздаяния был знаком отлично. Только до сего момента не знал, за что он так больно и сурово платит.
Теперь знает.
Вот только как донести это знание до семьи?
Он осмотрелся: нет. Сейчас они не поймут. Совершенно не поймут. Не примут. Он когда-то тоже не хотел многое принимать и понимать. Это было странно: до самого последнего момента он был собой, держался за свои удобные установки зубами и когтями, а сейчас вот сидит и переживает миг прозрения.
Его словно озарило: его убили, и боги испугались. Они, такие сильные и могущественные, испугались. Потому что его убили. Как простого смертного. Не ритуально принесли в жертву, после чего он возродился бы в полной силе, а просто убили.
Джон знал, почему он жив, почему он снова змей, почему он с ними, но формулировать это знание сейчас не хотел. Он только понимал, что если он не сможет объяснить им, они сгинут все, как сгинул он. Потому что прятаться вечно невозможно. Потому что почти не осталось паствы. Потому что его жертва крови и плоти была последней.
Действительно последней.
Им всем придётся измениться, и ему в первую очередь. Делать это Джон не хотел категорически. С чего бы ему меняться? Он себе такой, как есть, нравился. А теперь… Теперь он должен сам понять, каким он должен быть, и они должны понять. А ещё предстоит вернуть утерянные положение и влияние.
Перед амбициозностью этой задачи меркла вся прошлая жизнь. Но Джон знал, что справится.
Свет за окнами померк. Солнце село и опустилась ночь — сумерек в тропиках не бывает. Джона клонило в сон, но он осознавал, что спать нельзя. Хватит. Выспался. Звёзды и стратосферные ветра ждут его. Прочистят мозги.
Кецалькоатль встал, улыбаясь.
— Тебе пора, — сообщил он. — Идём. Нас ждёт небо.
Пирующие встали, вздымая кубки в последней здравице. Коридоры промелькнули, они вышли на вершину огромнейшей пирамиды и подняли лица вверх. Джон вздохнул: полёт. Одна из его немногих радостей в той жизни. Он подпрыгнул, и ветер подхватил его, продувая насквозь. Корона зашелестела, превращаясь в гриву, зазвенели золотые украшения, расползаясь чешуёй, он обернулся легко, плавно и естественно.
Рядом зашипел, пробуя воздух раздвоенным языком, здоровенный зелёно-синий, как перья павлина, змей. Джон тоже выстрелил языком, узнавая ветра на вкус, щёлкнул кончиком хвоста и взмыл в небо, высоко-высоко, как можно выше, туда, где хрустальными колокольчиками на разные голоса звенели звёзды.
Они поднимались выше, выше и выше, пробивая облака, пока небо не почернело, а звёзды не засияли особенно ярко. Джон зашипел, встряхивая гривой, и понёсся куда-то. Ему было всё равно куда, главное, что брат летит рядом, и можно мчаться вперёд, не останавливаясь, играть среди облаков, разгоняя тучи хвостом, опускаться почти до земли и вновь взмывать вверх.
Сколько они так носились, Джон не знал. Но потом на небо брызнуло розовыми лучами восходящего солнца, и они полетели домой. Джон чувствовал себя совершенно счастливым. Он налетался, солнечный свет ласкал его чешую так, что каждая чешуйка отливала призрачной радугой, воздух был свеж и сладок…
Они вернулись в те же покои, где Джон проснулся, и свернулись чешуйчатым клубком. Девушки-колибри укрыли их меховыми одеялами. Ровно дышал уснувший Кецалькоатль.
У Джона не было сна ни в одном глазу.
Он лежал и вспоминал себя с момента рождения: воспоминания шли горной рекой, холодные и кристально-прозрачные, без эмоциональной окраски.
Гибель родившей его матери: его первая жертва. Смерть пытающихся удержать его учёных, радующихся, что амбициозный проект удался и первый сверхчеловек всё-таки родился после долгих лет опытов. Страх пришедших им на смену: он был ребёнком и не понимал, что происходит, он хотел есть, спать, быть в тепле, чтобы его обнимали и грели.
Вместо тёплых объятий и уютной кроватки была муфельная печь. Остывшая. Почти всегда остывшая. Иногда — раскалённая добела. Его касались, только чтобы вымыть и взять кровь. Еда была — не насыщающая, пустая. Никаких объятий, никакой ласки. Его боялись настолько, что посадили на цепь, как опасное животное, приковав к водородной бомбе в надежде, что если попытается высвободиться, то сдохнет. Его не учили личным примером: его дрессировали. Да, знания он получил, так что?
Идеальная память позволяла запоминать огромные массивы информации, но удовольствия от учёбы он не получал. Ничего своего: ему давали что-то и отбирали, и он так и не смог понять логики, по которой это происходило.
Джон с самого рождения не был свободен и не принадлежал в себе почти ни в чём. Даже летать вдосталь ему не позволяли.
Но позволяли убивать. Никогда не наказывали за чужие смерти. Только журили неубедительно и прибирали за ним. Вот и оказалось, что ему было легче добиться своего насилием, чем убедить словами. Джон научился врать: настолько хорошо, что ему верили. Да он сам начал верить: так было проще, не настолько страшно от понимания, во что он превратился. Мог ли он изменить это?
Мог. Сейчас он понимал. Мог. Но не захотел.
Проще было оставаться Хоумлендером, звездой и героем, лгущим, убивающим и разрушающим.
Он не хотел меняться: зачем? Пусть те, кто его таким вырастил, огребают последствия. Как и все остальные, впрочем.
Он бы не изменился, неожиданно дошло до Джона. С чего вдруг? Всё ж отлично! У него даже сын появился, такой же сильный и неуязвимый, как он. Вот только с семьёй не сложилось. Он сам, своими действиями оттолкнул и Райана, и всех остальных. И смерть его была закономерной. Так бы и отправился на новый круг, переживая ужасы с начала, но тут вмешалась случайность.
Или какие-то высшие силы решили, что его семье и ему самому стоит дать последний шанс?
Вот только в Джоне крепла глубинная убеждённость, что этот шанс для них действительно последний. И если они его упустят, их ждут окончательная смерть без права на перерождение и полное забвение.
Судьба гораздо хуже смерти, особенно для тех, кто к понятию смерти относится своеобразно.
Значит, он должен как следует обдумать грядущие изменения. И менять начнёт не их, а себя. Это будет тяжело и больно, но он это сделает. Ему дали ещё один шанс. Он его не упустит. А там и остальные подключатся: жить все хотят. А хорошо жить хотят все без исключения.
Но вот влияние и возвращение пантеона в мир людей… Это будет непросто. Ведь сила богов основана на жертвах…
Нет! Сила богов — в вере. Прежде всего в вере. В него, Патриота, верили десятки и сотни миллионов. Он знает, как разжечь в человеческих душах пламя веры. И сделает это.