Глазницы драконьего черепа, одного из многих трофеев ордена, начали испускать тоненькие, смешные на его фоне, струи дыма. Мгновенно оказавшийся перед ним Алгалон поднял взгляд и захлопнул огромную книгу. Прекрасное лицо эльфа за несколько секунд пережило ряд изменений под влиянием разных чувств и эмоций, пока не стало прежним. Безмятежным.
«Это как?» — задал он себе вопрос, призвав в пустую ладонь Погибель. Опустив взгляд на копье, он начал всматриваться в окутывающие его связи душ. Глаза разгорелись нестерпимым для других золотым свечением. — «Силу черепа черпает Имирон… Нет, перчатка, не он. Хм… откуда у нее такая способность? Кузнец в нее подобные свойства заложить не мог, так как к костям доступа не имел. Единственное, что может ее связывать с мертвым драконом, как ни странно — я. Моя кровь. Но это не отменяет вопроса: как? Скорее добавляет новых. Но это даже хорошо. Осталось каким-то образом изучить это явление и понять его. Как раз то, о чем я совсем недавно думал»
Телепортировавшись обратно, владыка Цитадели уселся на трон и положил копье перед собой, на подлокотники. Руки оставил на древке. Глаза закрыл, настроившись на нить короля великанов.
«Не хотел вмешиваться в их испытание, но, похоже, придется. Уж больно что-то странное начало твориться с Имироном»
…
Огромная капля саронита, собравшаяся под глазом на потолке, лопнула. Из нее вниз упало… нечто, вобравшееся в себя всю малахитовую жижу. Комок извивающейся плоти со шлепком приземлился на живое мясо, оказавшееся сокрытым под кровью.
Из него каждую секунду прорастали руки, держащие оружие, щупальца всевозможных конфигураций, усеянные клыками пасти. Пульсирующая поверхность то обрастала костью и хитином, то оказывалась усеяна шипами разной длины. Комок то увеличивался, раздаваясь вширь, то ужимался, становясь плотнее и меньше.
Глаза на потолке, ранее лишь следившие за скоротечным боем, претерпели оживление. Стали дергано смотреть из стороны в сторону и слегка светиться фиолетовым. Впрочем, скоро все их внимание сосредоточилось на десяти врайкулах. И тогда клякса поползла к ним. Быстрее, чем можно было ожидать от подобного создания. Помогая себе отрастающими и пропадающими ногами, ложноножками и щупальцами, оно толкало себя вперед, перетекало и переваливалось.
Стеной великаны выступили вперед, чтобы встретить врага подальше от останков своего короля, выстроившись в одну шеренгу. Огромная масса врага позволяла встретить его по всему фронту.
Клякса, достигнув расстояния поражения, выпустила из себя десятки щупалец, ощетинившись ими, подобно ежу. По пять-семь отростков на брата.
Пылающие клинки встретились с плотью, разя ее без прежней легкости. Щупальца прогибались, получали поверхностные ранения, но уже не разрубались пополам. Больше вреда, чем лезвия, им наносил огонь при контакте. Прижженная плоть пузырилась и лопалась, медленнее регенерировала. В то время как простые порезы закрывались едва ли не мгновенно.
Почти сразу великаны начали отступать назад под напором прущей на них кляксы и разделяться. Отростки оттесняли их друг от друга. Лишь время отделяло их от гибели. По одному им уже не удавалось контратаковать. Только защищаться и уклоняться.
Первый врайкул пал спустя всего половину минуты противостояния. На него сверху обрушилось сразу несколько черных сгустков и два луча, исторгнутых глазами. Его движения замедлись, ослабли. Выстрелив вперед, щупальца схватили его за руки и ноги, начав выкручивать конечности. Но еще раньше, чем они успели что-то сделать, его тело оказалось втянуто внутрь пульсирующего комка. И вскоре из него изверглось что-то совершенно иное.
Сгусток из брони, оружия и малахитовой плоти выстрелил в другого великана. С трудом, но ему удалось уйти от щупалец и снаряда, чтобы спустя секунду опять продолжить неравный бой. Пролетев мимо, сгусток ударился об пол, размазавшись по нему ошметками. Впрочем, они начали стягиваться друг к другу, пока не приняли гуманоидный облик. Из всех щелей доспеха сочился саронит, кровь Древнего Бога. Из прорезей для глаз вылезали и втягивались обратно усики. Место перчатки ведущей руки заняло щупальце, обвившее рукоять.
Поднявшись, существо начало брести в сторону ближайшего врайкула. А броня медленно покрывалась наростами, жилами и сочащейся плотью, по мере пропитывания порчей и проклятьем Йогг-Сарона.
Тем временем, металл, разогретый сотканным из ярости огнем, измененный магией перчатки, таял на костях Имирона, превращаясь в белую, светящуюся корку. Но и она исчезала, впитываясь в них, изменяя структуру. Сам артефакт тоже не остался неизменным. Поддавшись крови, благодаря которой был рожден, заключенной в ней Искре Первого Пламени, он начал сливаться с носителем в единое целое.
Когда закончился металл доспеха и оружия, драконий адамантий принял жидкую форму. От руки он растекся тончайшей пленкой по скелету, но основная масса собралась над черепом, приняв вид зубчатой короны.
Все глаза на потолке в едином порыве посмотрели в его сторону. Тьма сгустилась в зрачках и выплеснулась наружу в виде заклинаний. Губильная энергия должна была вот-вот столкнуться с костями, но на ее пути вспыхнул Свет, окутав их золотым коконом.
Сразу с тем, пламя охватило скелет, вмешавшись со Светом. Помимо защиты, своими усилиями Алгалон пытался воскресить члена стаи, но не мог этого сделать мгновенно и как полагается, находясь в другом мире.
Пламя со Светом смешались, оседая на пленке из драконьего адамантия. Вместе они начали принимать очертания Имирона. Пальцы шевельнулись и резко дернулись, сжимаясь в кулаки. Корона покрылась золотым пламенем и утратила материальность, но не форму, став подобна огненному нимбу. Провалы в черепе заполнил Свет. Сознание вернулось в останки.
Сотканный из золота и огня, из энергий, король Потрошителей Драконов поднялся на ноги. Его лицо, то проступавшее, то сменявшееся черепом, стало чистейшей маской гнева. Он помнил свой испуг, свою слабость и ошибку, к ним приведшую. И от того находился в бешенстве, что лишь подкреплялось слиянием с перчаткой.
Клинки еще сражавшихся, семерых, врайкулов вспыхнули с новой силой. Лезвия вытянулись на треть и начали оставлять после себя в воздухе длинный огненный след. А в момент удара они выплескивали языки, не только прожигавшие щупальца и малахитовую плоть, но еще и отгонявшие другие отростки.
В миг воинам стало легче держать оборону. Двое даже попытались перейти в наступление, с концами погружаясь в боевой раж. Подобно своему предводителю, следуя его примеру и наставлениям, они делали первые шаги, чтобы обнаружить в себе тот же дар управлять яростью, использовать ее. И у них получалось.
Глава клана начал медленно шагать вперед, не сводя взгляда с цели, укрытый плащом Тьмы. Глаза не оставили попыток помешать ему, но корона, венец всей силы крови Первого Стража, что была сокрыта в перчатке, не давала ему навредить. Всю Тьму и ментальные атаки она отражала.
От прикосновения его ног, пол, плоть чудовища, скворчал и плавился, распадаясь на зеленую жижу. Та, в свою очередь, пыталась вновь структурироваться, но еще быстрее превращалась в пар, который тут же исчезал, низведенный до состояния ничего.
Каждый отпечаток ноги становился очагом, от которого тление расползалось по окружности, как от брошенных в сухую траву угольков.
Тварь взбесилась, резко ускорившись. До того у великанов получалось избегать основного тела, всей массы, лишь отбиваясь от постоянно восстанавливающихся отростков. Но теперь — нет. Она начала выбрасывать целые куски пульсирующей массы, в несколько раз больше самих врайкулов. И мечи оказались против нее бесполезны. Плоть попросту расступалась у них на пути, и смыкалась на теле, мгновенно поглощая. А огонь гаснул.
С потолка начал капать дымящийся Тьмой, темный, почти черный, саронит. Глаза и плоть таяли, но не от жара, а по воле того, кому они принадлежали. Стекая вниз, они становились частью общей массы, лишь придавая ей прыти и голой мощи.
За считанные секунды порождение поглотило всех великанов, переловив их, как паук мошек. И так же быстро выплюнув наружу, в виде искаженных, проклятых марионеток.
Когда последний его воин пал, Имирон остановился. В его руках соткался меч. Заключенная в форму яростная вспышка, испускающая вокруг себя золотые разряды и нестерпимый жар.
Острие клинка коснулось камня, так же споро, как и возникло. И тогда в действительности произошла вспышка, на миг замороженная во времени желанием.
Во все стороны ринулось пламя, жгучее, опасное. Оно испепелило выброшенные чудовищем отростки. Золотые молнии, разряды Света, выжгли целые участки на теле кляксы. Пронзили павших врайкулов, очищая от малахитовой плоти, как от шелухи.
— Встаньте и бейтесь, как полагается, сыны Утгарда! — голос Имирона — рев пламени и эхо, катком прокатился по каверне.
Услышав призыв, начавшие опадать доспехи замерли в одном положении. Останки врайкулов вспыхнули, сжигая сами себя. Недостающие элементы брони и оружие притянулись к ним, занимая положенные места. Духи мщения, занявшие пустые оболочки, выровнялись. И без лишних команд набросились на порождение крови Йогг-Сарона.
Их тела стали пламенем, стали проводниками бесконечной ярости, в которой король Потрошителей Драконов нашел источник силы. Они стали продолжением его воли, желаний и стремлений. Но лишь на время.
Глава клана расправил руки и воздел их к потолку. Перчатка стала его частью. Он стал частью перчатки. Вместе они образовали источник и сосуд. Но теперь ярость артефакта уже не казалась такой бесконечной, безмерной. У нее имелся свой предел. Пусть и был много больше всего того, что предводитель клана мог осмыслить раньше. Но теперь, он все прекрасно понимал, чувствовал и мог направлять.
Духи мщения, в своем натиске, полностью остановили продвижение кляксы. Общими усилиями они создали стену огня, отгородившую часть каверны. Перекрывшую путь к первому, самому истовому жрецу.
Их клинки, суть огонь, не могли взять тварь. Она расщепляла плоть самостоятельно, на пути оружия, не давая себя ранить. После поглощения еще и глаз, она стала значительно быстрее и ловчее. Начала использовать магию. Однако, медленно, но верно, павшие великаны сжигали ее плоть, подтачивали, как термит древесину.
Постепенно огня и Света вокруг Имирона становилось больше. Нащупав еще и канал, через который владыка питал его силой, он начал тянуть и из него, получив молчаливое одобрение. Мощь своего бога и его же ярость он смешивал воедино, накапливая критическую массу.
Когда сила уже начала рваться за пределы того, что королю удавалось удержать, он не стал ждать. Свет и пламя слились воедино, образуя под потолком огромную драконью голову. Она едва вместилась в каверну, частично проплавив потолок.
Дракон раскрыл пасть и полилось пламя. Мощный, ревущий поток, столь яркий, что затмевал все остальное, все сущее, ударил вниз. Порождение саронита не смогло продержаться под его давлением и двух секунд, истаяв и испарившись. Камень мгновенно начал течь там, где его огонь не касался, а соприкасаясь с ним — испарялся не хуже воды.
Дыхание втрое, рассеивающимся жаром, расширило каверну и проплавило ее вниз на несколько сотен метров, пока не достигло заветного. Того, что почувствовал Имирон. Тьмы и… ярости, смешанной с болью. Источника темной мощи.
Поток золотого пламени влетел в кипящее озеро древнего саронита, где постепенно формировалась тварь, гораздо могущественнее и опаснее прошлой. Она походила на самого Древнего Бога, но уступала воплощению его воли под Ульдуаром.
Огонь испепелил ее, с легкостью прошив щит.
Имирон упал на колени, отпуская контроль и обретая плоть. Из его груди вырвался безумный, захлебывающийся смех.
Перед ним была дыра в полторы сотни метров диаметром. Со стен текла кипящая, не собирающаяся остывать, магма. Яркими потоками она ухала вниз, прямо в озеро крови Древнего Бога. Там же продолжало реветь золотое пламя, постепенно уничтожая скверну Йогг-Сарона, но и само становясь меньше, слабее.
Сосуд ярости полностью опустел. Весь запас этой эмоции, некогда накопленный Первым Стражем и не нашедший выхода, наконец, высвободился.
…
Алгалон снова стоял перед черепом, в чьих пустых глазницах всего пару мгновений назад горели слабенькие угольки. Уже не дым, но и не огонь, как случалось в случае смерти Грамдара, когда он получал всплеск огромной мощи, чтобы забрать убийцу с собой.
При жизни череп принадлежал единственному дракону, удостоившемуся короткого, емкого имени, отражавшего всю его суть — Мучителю. Его настоящее имя было погребено под гнетом тысячелетий, впрочем, даже сам дракон его забыл. Новое ему нравилось более всего.
Среди всех трофеев, он обладал наиболее строптивой душой. Источал более всего зла. А все его существо занимало одно — гнев, ярость и ненависть ко всему живому. Он ненавидел всякое живущее существо, включая иных драконов. Сами миры. Единственное, что приносило ему какое-то удовольствие и радость — чужая боль в любых формах. За что он и получил прозвище, ставшее новым именем.
До сего дня, взять его силу могли двое — Алгалон и Грамдар. Владыка Цитадели вообще мог позаимствовать по умению от каждого черепа, но только одно за раз. Воевода же, по причине игровых правил, ставших реальность.
Оба они получали одно — возможность досрочной смерти, обменивая свою жизненную энергию на секунды ранее недоступного могущества, или обретение мощи после смерти и не долгий срок существования. Одна способность, с двумя вариантами использования.
То, что вытянул из черепа Имирон, не укладывалось в голове Первого Стража. Он взял из него самое неожиданное — возможность управлять огнем, как продолжением своей мысли. Пусть это, опять же, оказалось наложено на посмертное состояние, факт оставался фактом. Он смог достать то, о наличии чего никто не подозревал.
«Пламя из ярости. Ярость из перчатки. Управление огнем из черепа Мучителя. Свет из моего вливания. Возможность сплести его с огнем из моей крови. Плюс капелька божественного. Да, чуть больше половины всей энергии он взял у меня, но результат все равно поразителен. Если такое удастся повторить и потом использовать в войне с демонами, тот вшивый город можно будет выжечь дотла. Или армию какую уничтожить… При этом, мне не придется лично являться на поле боя»
Отец Драконов не отрывал взгляда от трофея, всем нутром испытывая на себе его недовольство. Погибель почти вибрировала, будучи ключом и тюремщиком души, от ее негодования.
«И все-таки… все-таки Имирон смог взять что-то еще. Тот трюк с воскрешением, в виде подобных себе пламенных духов, он провернул, не прибегая к моему Свету. В тот момент я лишь поддерживал его существование, более ничего. Может, задействован не череп, а какие-то иные силы. Что-то из самостоятельно освоенного класса. Но я так не думаю. Если припомнить, бой с Мучителем был сложен как раз из-за его бесчисленных рабов, коих он подобным же образом превращал в огненные фигуры. Кстати… а сам он перед или после гибели таким не становился. Это что выходит… При правильном подходе, из черепа можно получить больше одной способности. А, скажем, какую-то черту, вроде того, как получилось у Имирона. Только условия, через которые он прошел, сами по себе специфичны, не говоря уже о устройстве восприятия окружающей реальности. Врайкулы, все же, в плане культуры и мироощущения сильно отличаются от остальных братьев. Боюсь, ничего подобного повторить не получится. Да и предмет из драконьего адамантия еще надо кому-то вручить, а пока нет ни его, не потенциально подходящего носителя. Однако, одно то, что стало известно, многого стоит. Осталось придумать методики, которые позволят “разобрать” черепа на их глубинные составляющие. Что тогда начнется… Моя стая получил подспорье, о котором не могут помыслить даже демоны. Мы сотрем Пылающий Легион с лица мироздания, вместе с оскверненным титаном»