Noblesse. Глава 69. Клинок Лорда (I/II)
17к символов
* * *
Замок Лорда с моего прошлого визита изменился ровно настолько, чтобы это заметить, но недостаточно, чтобы поверить в перемены. Коридоры, когда-то погружённые в полумрак, теперь чуть светлее: факелы горели ярче, а в некоторых нишах появились новые масляные лампы с серебряными рефлекторами, отбрасывающими мягкий золотистый свет на холодный камень. По стенам мелькали тени стражников Центрального ордена в чёрно-серебряных робах и быстрые силуэты прислуги, склонившейся в поклонах, когда мы проходили мимо. Жизнь появилась, да. Но это была жизнь чужая, наносная, словно кто-то пытался вдохнуть воздух в мёртвое тело и теперь удивлялся, почему грудная клетка всё ещё не поднимается.
В остальном замок оставался тем же: огромным, гулким, одиноким. Высокие своды, где эхо шагов разбивается о пустоту, длинные галереи с портретами прежних Лордов, чьи глаза следили за тобой с молчаливым укором. По памяти Дензела это место всегда было таким. Но сейчас ощущение пустоты стало почти осязаемым, будто из самого сердца здания вырвали что-то живое и важное, оставив лишь оболочку. Замок Лорда был сердцем Лукедонии тысячелетиями. И сейчас, шагая рядом с Розарией по холодному мрамору, я чувствовал, как это сердце не бьётся. Ни единого удара. Только тишина, в которой слышно собственное дыхание.
— Главы кланов большую часть времени проводят в отведённых им здесь покоях, как при прошлом Лорде, или появляются только когда их позовут? — спросил я, нарушая молчание.
Розария шла чуть впереди, каблуки её сапог отчётливо цокали по полу.
— И то, и другое, — ответила она, не оборачиваясь. — Дел у всех более чем достаточно, особенно последние годы. Европа горит, Азия на грани, люди лезут туда, куда не должны, оборотни шуршат в тенях. Большинство вопросов невозможно решить, сидя в четырёх стенах замка или даже просто на острове. Приходится выезжать за пределы Лукедонии, иногда на месяцы. Редкий день выдаётся, чтобы спокойно пить чай в своих покоях и обсуждать дела клана с другими главами без спешки. Тем не менее, традиции и протоколы безопасности требуют, чтобы в замке постоянно присутствовало хотя бы несколько глав кланов. Кто-то всегда на посту.
— И Геджутель тоже? — я позволил себе лёгкую улыбку.
Она наконец повернула голову, в глазах мелькнуло насмешливое тепло.
— Что, соскучился по своему старому наставнику?
— Естественно. Из тех, кого я знал до своей «формальной» смерти, в живых осталось не так уж много. А из тех, с кем у меня были хотя бы относительно тёплые отношения — ещё меньше.
Мы свернули в боковой коридор, где свет был тусклее, а воздух пах пылью и старым воском.
— Кстати о смерти, — Розария прищурилась. — Не поделишься с подругой, каким образом лидер первого мятежа умудрился её обмануть? Не подумай, что я вот так бесцеремонно лезу в твои драгоценные секреты — простой женский интерес.
— Хм. Боюсь, я не могу назвать никого из своего окружения «другом» или «подругой». Слишком много я вкладываю в эти слова, чтобы разбрасываться ими. А среди глав кланов таких отношений никогда не водилось. И, судя по всему, за тысячу с лишним лет ничего не изменилось.
Она чуть наклонила голову, словно оценивая, насколько серьёзно я говорю.
— Жаль, — улыбнулась, явно ожидая именно такого ответа.
— Я думал, ты с Лордом в достаточно близких отношениях. Судя по вашим беседам и взаимодействиям, она могла бы и поделиться моим маленьким секретом.
Розария поправила очки, и в этом движении скользнула едва заметная гордость.
— Госпожа мне доверяет, и я стараюсь оправдывать это доверие полностью, — произнесла она чуть громче, чем нужно. — Но между нами существует множество запрещённых тем и границ, которые я не переступаю. Если Лорд посчитала информацию о твоём… возвращении одной из таких тем — значит, так тому и быть. Не мне обсуждать её решения.
Мы дошли до массивных двустворчатых дверей тронного зала. Тёмное дерево, похожее на металл, украшенное тонкой резьбой в виде переплетающихся линий силы, две ручки в виде больших колец. Перед дверями — ни одного стражника. Только тишина.
Розария остановилась и повернулась ко мне.
— Дальше ты один, — она кивнула на двери. — Встреча заявлена как личная. Только ты и Лорд.
Я положил ладони на холодный металл ручек.
— Хм. Интригует, — протянул я и с усилием толкнул тяжёлые створки вперёд.
Петли скрипнули, словно давно не открывались для кого-то, кроме избранных.
Тяжёлые створки с глухим стуком захлопнулись за спиной, будто сама воля замка решила, что теперь нас только двое. Я даже не вздрогнул: знал, что так будет. Шаги мои отдавались гулко, слишком громко для такого огромного зала, словно тишина внутри была плотнее камня.
Тронный зал замка Лорда всегда поражал размерами. Высокие, почти невидимые в полумраке своды терялись где-то наверху, будто небо само опустилось на землю и замерло. По бокам тянулись колонны из чёрного мрамора, в которых отражались редкие отблески света от витражей: кроваво-красные, тёмно-синие, холодно-белые.
Красная ковровая дорожка вела прямо к возвышению, и я шёл по ней не спеша, чувствуя, как под подошвами мягко пружинит толстый ворс. Каждый шаг казался чуть длиннее предыдущему: зал словно растягивал расстояние, проверяя терпение.
А на троне сидела она.
Раскрея.
Одна.
Правая нога небрежно закинута на левую, локоть упирается в подлокотник, подбородок лежит на ладони. Чёрные волосы, длинные, как ночь, струились по плечам и спине трона, будто трон был создан не для неё, а она сама выросла из него. Глаза, алые, как свежая кровь, смотрели прямо на меня, и в них плясало что-то очень похожее на довольство хищника, который наконец дождался, когда добыча сама войдёт в клетку.
Она не улыбалась губами. Улыбалась глазами. И всем телом. И самим воздухом вокруг.
Я остановился точно у подножия широкой мраморной лестницы, ведущей к трону: три шага до первой ступени. Ни ближе, ни дальше. Красный ковёр заканчивался прямо у моих ботинок, и я чувствовал, как толстый ворс слегка пружинит под подошвой, будто даже ткань здесь была пропитана древней силой и помнила вес тысяч коленопреклонённых.
Горели лишь несколько светильников по периметру зала — слишком мало, чтобы разогнать тени, но достаточно, чтобы отблески играли на золотых прожилках колонн и на полированных доспехах статуй прежних Лордов, выстроившихся вдоль стен. Воздух был холодным, тяжёлым, пах старым камнем, воском и едва уловимым металлическим привкусом крови, который всегда витал в этом зале, сколько я его помнил.
— Госпожа Раскрея, — начал я первым, голос ровный, почти тёплый, будто мы столкнулись в пустом коридоре старого особняка, а не в сердце Лукедонии. — Совсем недавно мы виделись в поместье, но я всё равно рад повторить это маленькое удовольствие. Признаться, не думал, что вы так быстро захотите продолжения.
Её брови дрогнули, словно от лёгкого ветра. Алые глаза сузились, в них вспыхнул отблеск лунного света на свежей крови. Она ждала другого. Поклон до пола. Напряжённое молчание. Может быть, дрожь в голосе. Всё, что полагалось бывшему предателю перед Лордом. А я стоял прямо, руки расслабленно вдоль тела, и улыбался той самой полуулыбкой — ленивой, чуть насмешливой, которую настоящий Дензел никогда бы не позволил себе в её присутствии.
Раскрея чуть склонила голову, и уголок её губ всё-таки дрогнул — не улыбка, но и не гримаса. Что-то среднее между раздражением и искренним интересом.
— Ты избегаешь церемоний, Кадис Этрама ди Дензел? — голос её был низкий, бархатистый, с лёгкой хрипотцой, будто она слишком долго молчала, копя силу и ярость. — Забавно. Я думала, ты хотя бы сделаешь вид.
— Официально я не глава клана, — я пожал плечами, будто объяснял, почему не ношу галстук на званый ужин. — И даже не Благородный в том смысле, в каком это слово понимаете вы. Я — оружие души, которое однажды открыло глаза и решило, что хватит быть просто вещью. Тело умершего хозяина стало моим домом. А по законам Лукедонии — тем самым, которые ты сама защищаешь, которым служишь, которыми дышишь, — над оружием души властен только его владелец. Это право священно. Оно выше воли Лорда. Выше воли самого Ноблесс. Значит, я сам себе и хозяин, и господин. И кланяться мне, извините, просто не перед кем.
Она медленно поднялась с трона. Движение было плавным, почти ленивым, но зал мгновенно изменился: тени в углах стали гуще, словно кто-то вылил чернила в воздух; светильники задрожали, будто от страха; воздух сделался тяжёлым, как перед грозой. Чёрная мантия с золотой каймой струилась за ней, словно живая, цеплялась за ступени, не желая отпускать. Длинные волосы — чёрные, как безлунная ночь — скользили по плечам, по спинке трона, будто прощались.
— Тем не менее, — произнесла она, спускаясь на одну ступень, и голос её разнёсся под сводами, отразился от колонн, от мрамора, от моих костей. — Ты носишь имя, которое тебе не принадлежит. Называешь себя Благородным. Иногда даже позволяешь себе титул главы клана, которого у тебя нет и быть не может. Или я что-то упустила?
— От Лорда действительно ничего не скроешь, — я развёл руками, не скрывая иронии. — Но покаяния не будет. Ни капли. Тело, память, кровь, сила, сама суть — всё это досталось мне по праву. Хочешь — считай трофеем войны, которую я не начинал и не просил.
— Наследство… — она спустилась ещё на ступень. Теперь между нами оставалось всего десять. — А долги? Преступления настоящего Дензела тоже входят в это «наследство»? Мятеж. Тысячи погибших. Кровь, что до сих пор не отмыта с этих стен и с моих рук. Ты хочешь сказать, что не имеешь к этому никакого отношения?
— Приговор Кадису Этрама ди Дензелу вынес и привёл в исполнение сам Истинный Ноблесс, — я не отвёл взгляда, голос оставался ровным, почти ленивым. — Дело закрыто. Обвиняемый мёртв. Прах развеян по ветру. А я — лишь клинок, который решил жить дальше в теле хозяина. Судить меня ты не вправе. Особенно после того, как сама признала меня союзником в поместье Рейзела. Или… — я позволил голосу опуститься до опасной, бархатной низости, — То внезапное благоразумие было вызвано присутствием того, кто вытер полы этого зала тобой и всеми твоими союзниками вместе взятыми?
Тишина ударила так, что в ушах зазвенело.
Раскрея замерла. Пальцы правой руки сжались в кулак, костяшки побелели. Алые глаза вспыхнули ярче, отражая свет, как два рубина, в которых заперли адское пламя.
— Ты переходишь грань, Дензел, — прошипела она, и в этом шипении было всё — ярость, боль, старая обида.
— Я знаю, — ответил я и начал подниматься к ней по ступеням.
Медленно. Уверенно. Каждый шаг отдавался в мраморе глухим эхом. С каждым шагом из моего тела вытекала тёмная, тяжёлая, древняя энергия — поднималась от пола чёрным туманом, клубилась вокруг ботинок, тянулась к колоннам, заставляя тени корчиться и извиваться, словно живые.
Раскрея напряглась, но не отступила ни на шаг.
— Но грань давно перешли другие, — продолжал я, поднимаясь выше. — Лагус Традио. Эдиан Дросия. Роктис Кравей. Урокаи Агвайн. Зарга Сириана… И ещё десятки, сотни тех, кто уже открыто плюёт на Лукедонию и её Лорда. Они убивают верных вассалов. Стирают целые зоны влияния с лица земли. Малые кланы предают без страха и стыда — потому что знают: наказания не будет. Потому что настоящая сила сейчас за «инакомыслящими».
Я поднялся ещё выше. Между нами осталось пять ступеней.
— А Лорд, вместо того чтобы решать реальные проблемы, решил поиграть в старые счёты. Нашла мои журналы. Исследования Лагуса. Решила, что может повторить тот запретный ритуал — и стать сильнее самого Рейзела. Наконец-то заставить бояться. Покарать предателей. Обезглавить обнаглевший Союз. Доказать своему Отцу, что достойна трона и короны, которую он оставил…
Последние слова ударили её, как хлыст по обнажённой коже.
Девушка вздрогнула всем телом. Губы дрогнули, обнажив острые клыки. В мгновение ока в её руке возник Рагнарёк — серебряный массивный клинок, от которого воздух наполнился запахом грозы, крови и расплавленного металла. Лезвие дрожало от сдерживаемой мощи, пространство вокруг искажалось, будто реальность не выдерживала присутствия этого оружия.
Остриё остановилось в полуметре от моей груди.
Я не остановился. Сделал последний шаг — и оказался с ней на одном уровне. Лезвие теперь почти касалось ткани рубашки, и я чувствовал, как от него исходит холод, проникающий сквозь одежду прямо к сердцу.
— Чего ты хочешь? — голос её был ледяным, но в нём уже дрожала нота, которую она не смогла задавить до конца. Тонкая, почти неуловимая.
— Я хочу помочь тебе , — сказал я спокойно, честно и прямо, глядя прямо в эти алые глаза.
Рагнарёк дрогнул в её руке. Зрачки расширились — не от страха, а от полного, абсолютного непонимания.
Напряжение, висевшее на волоске, готовое в любой миг взорваться кровавым боем, начало медленно, но верно спадать.
— Объяснись, — выдохнула она, чуть опуская клинок.
— Первое восстание было настоящей гражданской войной, где Благородные убивали и рвали друг друга за свои идеалы и амбиции. Изначальная цель была проста и честна — не позволить действующему Лорду погубить нашу расу. Добровольное сковывание собственных сил, возможностей и амбиций ради сохранения мнимого баланса и «долга» защитников человечества нравилось далеко не всем. Именно Благородные своей кровью и силой создали этот мир таким, какой он есть. И тогда было очевидным желанием быть не просто его частью, а хозяевами по праву. И это желание гасилось Лордом и его верными сторонниками, в числе которых был и Рейзел, — я говорил спокойно, глядя ей прямо в глаза, позволяя словам проникать глубже, чем любой клинок. — Многие понимали, чем в перспективе такая политика приведёт, и пришли в ужас. Вместо властителей и вершителей судьбы — место на задворках мира в постоянном страхе и напряжении. Ничего не напоминает? — я позволил себе лёгкую, почти печальную усмешку и продолжил. — Это и была основная причина восстания. У каждого главы клана она могла иметь разный оттенок, но суть одна. Настоящий Дензел, как родной брат Ноблесс, оказался втянут в этот водоворот. И он стал марионеткой в руках Лагуса. Той силой, что должна была одолеть Ноблесс и… исчезнуть.
— В каком смысле «исчезнуть»? — спросила она спокойно, опустив меч ещё ниже. Голос уже почти не дрожал.
— Лагусу не нужен был ни Ноблесс, ни тот, кто сумел бы его одолеть, — я усмехнулся, но без злобы, скорее с усталой горечью. — Всё просто. Дензел был расходным материалом. Он это понимал, но был согласен пожертвовать собой ради «великой цели». У меня же мнение иное — молодого главу клана обдурили красивыми речами, сделали новой «иконой» и бросили против своего же брата. Худшего противника Рейзелу придумать было нельзя. Это сильно ударило по нему, а Дензела вообще убили. Теперь же его место занял я, и с его памятью, его болью наблюдаю, как Лагус пытается взять реванш — теперь уже открыто и очень глупо. Хотя первопричина в лице прошлого Лорда и его верных соратников давно исчезла… Эта старая мумия по своей воле или глупости может уничтожить Лукедонию и отправить Благородных в такой упадок, из которого мы уже никогда не оправимся — на радость Союзу и оборотням, которые только и ждут, когда мы ещё сильнее ослабнем, убивая друг друга.
Я выдержал паузу, давая словам осесть, как пыли после взрыва.
— Я хочу мести. Хочу видеть Лукедонию сильной и целой — с Лордом во главе. Хочу, чтобы Благородные могли противостоять Союзу, а не быть материалом для их пробирок. Хочу видеть Рейзела живым и здоровым, пьющим свой чай среди людей, а не сражающимся против оравы Благородных, теряя ещё больше жизненной силы, — я медленно протянул ей открытую ладонь. — Я хочу помочь тебе, Раскрея. Искупить грехи Дензела и не позволить повториться старым трагическим ошибкам. Тебе не нужен никакой ритуал — это пустые риски и чужая ложь. Тебе нужен я. Позволь мне стать твоим клинком в это тёмное время.
Раскрея опустила меч окончательно. Рагнарёк растворился в воздухе, оставив лишь лёгкий запах озона и крови.
Она смотрела на мою ладонь, потом — мне прямо в глаза. Впервые за всё время холодная маска Лорда дала настоящую трещину: в алых радужках мелькнуло что-то живое — растерянность, сомнение, и, может быть, даже тень надежды.
— Я… — она кашлянула, возвращая голосу привычную сталь. — Я не могу дать ответ прямо сейчас. Сначала я должна понять, какой именно силой ты владеешь. В журналах было много слов. Но то теория, причём устаревшая, не учитывающая всех переменных, которые сделали тебя… тем, кто ты есть.
Я опустил руку и кивнул, не споря.
— Разумеется. Собственно, ради этого ты и начала весь этот спектакль со старыми грехами — чтобы вынудить меня показать всё в бою и дать тебе законное право признать меня тем, кем я себя называю.
Раскрея коротко фыркнула — почти по-человечески — и прошла мимо меня вниз по ступеням. Плечи её были по-прежнему идеально прямые, подбородок высоко поднят, но в походке уже не было прежней жёсткости.
— Это было до того, — бросила она через плечо, не оборачиваясь. — Как ты решил голыми словами разнести мне душу в клочья. Теперь всё изменилось. Идём прочь из этого замка. Я хочу увидеть действительно ошеломляющую силу… и решить, стоит ли тебе жить после того, что ты посмел сказать своему Лорду.
Последние слова она произнесла с едва уловимой, но совершенно настоящей улыбкой в голосе. Я усмехнулся в ответ и пошёл следом, чувствуя, как тёмная энергия внутри меня радостно зашевелилась в предвкушении.
