Звёздный змей глава 1 Жертва
Джон свалился на землю, держа обеими руками разорванный живот. Солдатик, сволочь такая, от души поковырялся в нём своим щитом, видимо, пытался понять, насколько глубок внутренний мир его врага.
Зная, что Джон является его сыном!
А ведь Джон предлагал, предлагал им всем быть семьёй. Он, Райан, Бен…
В его протянутую руку дружбы плюнули с неимоверным цинизмом, растоптав те робкие чувства и мечты, что подняли головы в душе Джона и искренне хотели быть в обществе себе подобных. Не вышло.
А вышло… ну, как вышло, так и вышло.
Теперь ничего не исправить. Что там с Солдатиком, Джона не волновало, хотя он искренне надеялся, что его биологический папаша сдох, а вот Райан… О нём Джон тоже не хотел думать. Всё это в прошлом. Как и власть, и жизнь, скорее всего.
Раны заживать даже не думали, наоборот, Джон с ужасом и шоком отметил, что они словно расширяются. И силы. Силы словно начали отказывать. И вот это было для него страшнее всего.
Джон отдышался, встал с колен и упрямо взглянул в тёмное небо, усыпанное звёздами. Где это он? Неважно. Главное, что вроде как получилось сбежать. Но надо лететь дальше. Ещё дальше. И он вновь взмыл вверх, едва не воя от боли. В глазах потемнело, и он… рухнул вниз.
Свободное падение, левитация отказала.
Когда он свалился на камень, ему уже было практически всё равно. Он лежал на какой-то каменной площадке, где-то там брызнуло лучами восходящее солнце, а он мог только прерывисто дышать, и кровь текла и текла всё сильнее. В глазах медленно, но неотвратимо темнело.
Вот и конец. Сдох так же бессмысленно, как и жил.
Какие-то странные нелепые фигуры приблизились и накинулись на него, кусая и лакая его кровь. Было больно, но он не мог даже шевельнуться. В него впивались зубами, рвали на части, и это было невыносимо.
Дайте же спокойно умереть!
В последнем рывке он взлетел, вырываясь из жадных пастей и распадаясь на части. Рассветный луч обласкал его, просвечивая насквозь, заглядывая в самую душу и словно пересобирая заново.
Свежесть и жар, тепло и пронизывающе, и шелест, словно крохотные листья на ветру…
Джон открыл глаза, и солнечный свет вонзился в зрачки, продолжая менять его.
Он всё ещё лежал на том самом камне, на котором его жрали, словно поданного целиком запечённого поросёнка, вот только кровь не текла, боли не было, а сам он мог только валяться бревном и моргать. На большее его не хватало. Странные фигуры, которые он видел в агонии, оказались мужчинами и женщинами в каких-то дикарских нарядах: перья, золото, камни, странная ткань с узорами… Они стояли вокруг него, словно набирая плотность, смотрели тёмными глазами, кожа цвета латуни сияла под лучами солнца, и…
Когда его подняли на руки и понесли со всем почтением неизвестно куда, Джон понял, что ничего не понял. Они шагали, не касаясь ногами земли, и вокруг тёк и вихрился хрустальный воздух, тонко звенели золотые лучи солнца, словно струны арфы, а ароматы, поднимающиеся от земли, заставляли кружиться голову.
Джон дышал, дышал и дышал, пока не провалился в сон.
Он проснулся, чувствуя, что его обнимают сильные руки. Пахло… Джон не помнил, как называются эти оранжевые мохнатые цветы, но пахло ими. Его гладили по спине, под щекой ровно поднималась и опускалась широкая безволосая мужская грудь, и даже не открывая глаз, Джон знал, что она цвета латуни.
Было тепло. Было хорошо. Так хорошо, что из глаз сочились слёзы.
— Твои слёзы драгоценны, — пророкотал неизвестный мужчина, в голосе которого шелестели ветра и шипели змеи, — мой брат. Я рад, что ты вернулся к нам, Мишкоатль. Давно небо не слышало шороха твоей чешуи и не пело хвалу твоей гриве. И слишком давно звёзды не помогали родиться Солнцу. Спи спокойно, брат. Я прослежу, чтобы сон твой был сладок и долог. Спи. Тебе надо отдохнуть, чтобы набраться сил.
Джон устало зажмурился и снова провалился в сон. Там пели ветра, светили и смеялись звёзды, и он летал в небе, среди белоснежных облаков, и хохотал, чувствуя себя совершенно свободным.
Когда он выплыл из сладкой неги глубокого сна вновь, всё так же пахло оранжевыми цветами и солнцем. Было тепло и… всё ещё не больно.
Джон привык к боли. Она была всегда. С физической он свыкся с детства, с ней можно было жить, хотя характер она, конечно, не улучшала. А вот душевно… Джон словно жил без кожи. Ему было больно всегда.
Джон знал, что не является нормальным по меркам людей. Впрочем, нормальным по меркам множества сверхлюдей он тоже не являлся. Ему, если честно, было плевать.
Он скалил зубы в улыбках, изображал героя, опору и прочее, а сам ненавидел этих наглых, мерзких, отвратительных людишек. Это они его таким сделали! Они отбирали у него всё раз за разом, они ничего не давали взамен, они причиняли боль и боялись. И у всех у них было всё — а у него ничего не было! Ничего своего!
Это всё они.
Он вырос не таким, каким хотели его воспитать. И давал им не то, чего они хотели, а то, чего они заслуживали. Люди создали и вырастили монстра, который мог свободно проявлять себя только через агрессию, потому что лишь этот способ самовыражения ему не перекрыли.
Может быть, теперь, после того как он наконец умер и почему-то всё ещё жив, что-то изменится? Раз ему сейчас, в этом аромате Tagetes erecta — Джон вспомнил название, — тепло, хорошо, и не болят ни душа, ни тело?
— Хороши ли были твои сны, брат? — спросил тот, кто всё ещё держал его в своих объятиях. — Сладко ли ты почивал?
Джон задумался. Было ли ему хорошо? Да. Хорошо ли ему сейчас? Тоже да!
Неожиданно до него, как до того жирафа, дошло. Брат. Мужчина упорно называл его братом и… это не звучало ни насмешкой, ни даже формой вежливости.
Но у него не было ни братьев, ни сестёр, ни отца. Последний вроде бы и был, но лучше б его не было. Ещё был сын. И он действительно был какое-то время, а потом… потом и сына у него не стало. Не думать о Райане. Не думать.
— Ты мой брат? — задал он самый важный вопрос, так и не открывая глаз.
— Я твой брат, — широкая тёплая ладонь с мозолями снова погладила его по спине. — Тебя долго не было. Я скучал по тебе. Ты вернулся и спас меня и всех нас. Все мы тебе благодарны. Когда ты проснёшься совсем, вся семья устроит пир в честь тебя.
— Семья? — тупо переспросил Джон, хотя знал, что безымянный пока брат говорит правду — Джон всегда знал, говорят ему правду или лгут. Правду говорили исчезающе редко. — У меня есть семья?
— Как же тебя измучили, брат, — раздался вздох над головой, и всё та же рука ласково коснулась его волос. — Но ты выздоровеешь. И телом, и духом, и разумом. Ты вновь с нами, и мы не дадим тебя в обиду. Никогда больше.
Глаза снова наполнили слёзы. Вот то, что он хотел услышать всю свою жизнь. Что его защитят. Его. Не он должен вставать и превозмогать, а его возьмут под защиту.
И он плавно уплыл в сон, где звёзды пели ему хвалу, а солнце ласково баюкало на руках. Хороший сон. Просто чудесный.
Очередное пробуждение отличалось от предыдущих. Его всё ещё держали. Было всё так же тепло и уютно. И цветы пахли всё так же сладко. Джон чувствовал себя заново родившимся. Целым. Здоровым. Полным ожиданий хорошего. И готовым это хорошее защищать, если придётся.
Прошлая жизнь, в которой его мучили с самого рождения и в которой его убил собственный отец, сейчас казалась долгим липким кошмарным сном. Джон знал, что она была. Он помнил всё и ничего не собирался забывать. Просто теперь это стало неважно.
Он вернулся. Он там, где должен быть.
— Ты проснулся, брат? — заботливо спросил его мужчина.
— Я проснулся, брат, — твердо ответил Джон, садясь и разглядывая новоявленного родственника. — Я проснулся.
Кожа цвета светлой латуни. Волосы чёрные, как вороново крыло, с отливом в синеву. Узкое лицо с высокими скулами и носом с горбинкой. Ломаные линии татуировок, украшающие могучие мускулы прихотливыми узорами. И глаза. Чёрные с золотым отливом, как чёрные сапфиры. У людей таких глаз не бывает.
— Тебе даже волосы отрезали, — покачал головой пока ещё безымянный брат. — Твои чудесные волосы цвета облаков в солнечный день. Но твои глаза всё ещё цвета неба. Рад, что ты вновь с нами, Мишкоатль.
— И я рад, — улыбнулся Джон. От улыбки впервые не было больно. — Я не помню тебя. Не помню никого из вас. Но я рад вернуться.
Брат крепко обнял его, прижал к широкой груди, и Джон тоже обнял его, обхватывая обеими руками. Как же ему это было нужно! Да, его обнимали, и он обнимал, но все те объятья скрипели пенопластом на зубах. А эти объятия были тёплыми и полными искренней любви и заботы.
— Это не страшно, — пророкотал мужчина. — Даже если ты не вспомнишь, не страшно. Будут новые воспоминания. Новые знакомства. Новая жизнь. Меня зовут Кецалькоатль. А тебя Мишкоатль. Мы с тобой братья, единая кровь, единая плоть.
— Кецалькоатль, — повторил Джон, чувствуя глубинную правдивость этого заявления. — Зелёный облачный змей.
— Да, — улыбнулся Кецалькоатль, и Джон машинально отметил, что клыки у него чуть длиннее, чем остальные зубы. Как и у самого Джона. — А ты Белый облачный змей. И мы обязательно полетаем с тобой среди облаков.
Джон закивал. Летать он любил. Искренне любил. Хоть какая-то иллюзия свободы.
— Идём, тебя ждёт купальня, — Кецалькоатль одним плавным быстрым движением соскользнул с огромного ложа, на котором валялись набитые чем-то упругим подушки, одеяла из шерсти, огромные мохнатые шкуры. — Совершишь омовение, а потом пир. Все уже ждут в нетерпении.
Джон последовал за ним, мимоходом отметив, что совершенно обнажён, но беззащитным себя при этом не чувствует. Брат ведь рядом.
Купальня потрясала воображение своей роскошью. Белоснежный камень, покрытый резьбой, изображающей облака, змей, цветы, солнце и звёзды. Огромная ванна — настоящий бассейн, в который вели шероховатые широкие ступени. Тоже камень, но чёрный и горячий. Базальт? Удобные лавки, стопки сверточков ткани, видимо, замена полотенец, керамические широкогорлые горшочки, выстроившиеся рядами. И четыре красивые смуглые черноволосые девушки, стоящие с мочалками в руках наготове.
Отличный сервис, Джону уже понравилось.
Он позволил двум красоткам вымыть себя, сделать лёгкий массаж. Девушки порхали как колибри — прекрасные и в то же время опасные. Рядом другая пара помогала вымыться Кецалькоатлю. Джон отметил, что не испытывает вожделения, несмотря на то, что небольшие высокие груди с тёмными сосками время от времени касались его.
Но это его не беспокоило. Он только переродился. Всему своё время.
Девушки его расчесали, ахая и хихикая, помогли одеться. Сандалии на кожаной подошве. Нечто вроде набедренной повязки и два полотнища ткани, спускающиеся с пояса спереди и сзади до колен, украшенные узорами. Вытканными, очень тонкая работа, отметил Джон. Пояс из металлических блях, украшенных камнями. Золото, бирюза, что-то белое и что-то красное. И синий камень. Лазурит? На голову надели венец из перьев: длинные и узкие, белоснежные. Похожи на перья цапель, но не совсем. Они раскинулись роскошной короной, украшенной ещё мелкими алыми и синими с зеленью пёрышками, золотом, каменными бусинами. А потом на грудь опустилось широкое золотое ожерелье, на руки надели браслеты, девушки поклонились, упорхнув прекрасными колибри, и они пошли куда-то: Джон и его брат.
Шелестели отливающие перламутром перья, венец ощущался естественным и необходимым, а почти нагота — правильной.
Джон чувствовал себя невероятно свободным.
Его ждал пир в его честь и знакомство с семьёй.