Чёрная жижа, булькающая, как живая, перекрывала улицы, лезла в подвалы, заползала в машины, забиралась на стены домов. Вязкий хрипящий шум стоял над Фуюки, а воздух был густым от копоти и магического смрада.
Радагон шагнул вперёд, выдернув копьё из груди очередного искажённого, вылившейся из Грааля массой проклятий, существа. Он подарил несчастному быструю смерть, единственная милость, которую он был способен дать.
Он задержал взгляд на падающем с его копья тела дольше, чем следовало. Особенно сейчас, когда город превратился в одну огромную ловушкой, даже небольшая потеря бдительности была опасной. Что и продемонстрировал ему шум, на который Радагон повернул голову.
Стена чёрной жидкости обрушилась на него сверху. На миг в радужных глазах отразился только густой блеск, а затем всё исчезло — звук, свет, жар огня. Физическое воплощение проклятий Ангры Манью накрыло его с головой.
Он проснулся от того, что солнце ласково ударило в веки.
Радагон моргнул, втягивая воздух всей грудью и прогоняя остатки сна. Его прояснившийся взгляд встретил знакомым потолок, знакомой комнаты.
Он приподнялся на локтях.
Ткань под пальцами была грубоватой, но мягкой — старая, много раз стиранная но не утратившая свой первоначальный цвет льняная простынь. Одеяло сползло к бёдрам. В воздухе стоял запах, который он слишком хорошо знал: железо, трава, немного дыма от факелов… и Скатах. В комнате пахло нею. Улыбка сама собой украсила губы Радагона. Он повернул голову, слева на матрасе было ещё одно углубление, оно не успело расправиться, а значит тот, кто лежал на этой части кровати, встал и ушёл совсем недавно. Он провёл ладонью по примятой ткани. Тепло всё ещё держалось.
Он знал эту комнату. Знал трещины в камне, рисунок на тяжёлой шкуре, брошенной на пол у кровати. Знал вид из окна, даже не подходя к нему. Как он мог не знать? Дун Скат. Белая крепость в Землях Теней.
Тело приятно ныло — особенно плечи, спина и бёдра. Стоило чуть шевельнуться, как на коже заныли десятки тонких царапин — по предплечьям, по плечам, вдоль спины. Он скосил взгляд вниз: красноватые полосы от ногтей, не глубокие, но многочисленные.
А, — без удивления подумал он. — Точно.
Картины ночи всплывали сами собой: тяжёлое дыхание, смех, голос, в котором насмешка вплеталась в похвалу. Скатах не любила сдерживаться, ни когда дело до ходит до драки, ни до удовольствия.
Уголок губ сам собой дрогнул в улыбке.
Он уже собирался откинуть одеяло и подняться, как дверь в комнату бесцеремонно распахнулась.
— Долго ты, — лениво произнёс знакомый голос.
В комнату вошла Скатах, держа в руках деревянный поднос. На подносе — хлеб, мясо, глиняный кувшин, доверху налитый молоком. Она была почти не прикрыта — на ней лишь небрежно наброшенная на плечи тёмная накидка, оставляющая большую часть тела открытой. Скатах, как всегда, не испытывала ни малейшего смущения.
Её взгляд скользнул по нему, задержался на нескольких царапинах, на его смешно всклокоченных волосах — и в глазах мелькнула удовлетворённая, хищная улыбка. Она видела, как его глаза буквально прилипли к ней.
— У тебя слишком жадный взгляд, ученик, — сказала она, но в голосе не было ни капли недовольства.
На что Радагон лишь развёл руками, разве его можно было винить? Если она не хотела, чтобы он жадно смотрел на ней, то не стоило представать перед ним абсолютно нагой.
Стоило ей подойти ближе, как он протянул к ней руки, чтобы притянуть её ближе, но успел получить лёгкий, но звонкий шлепок по запястью.
— Если я уроню наш завтрак, то ты получишь взбучку, — усмехнулась Скатах, слегка перехватывая баланс подноса.
— Если, — в ответ усмехнулся молодой парень, и потянул руки во второй раз.
Его совершенно не пугала цена возможных последствий, на самом деле он был вполне готов заплатить такую малость лишь бы, чтобы Скатах оказалась в его руках прямо сейчас.
Видя же его действия, древняя ведьма лишь мысленно фыркнула, закатив глаза вверх, и тем не менее, она сделала полшага ближе к нему, потакая его желаниям, позволяя заключить себя в объятия. Её ученик мог иногда быть таким нуждающимся.
— Хватит, — после десятка секунд строго произнесла Скатах. — Дай мне поставить поднос, а после может уронить меня возле себя.
Руки её ученика тут же разжались, не от командного тона, а от обещания последовавшего после. Ему нравилась эта картина будущего.
— Тогда ставь быстрее, — тут же отозвался он, не скрывая улыбки.
Скатах в ответ щелкнула его по носу, на что он скорчил забавную рожицу.
Она поставила поднос на край кровати, отодвинула его чуть в сторону, так, чтобы не мешал, а сама, будто ни в чём не бывало, устроилась рядом, вытянув ноги. Радагон тут же притянул её к себе, обвив руками за талию и прижимая к груди.
Скатах коротко рассмеялась.
— Слишком нуждающийся, — констатировала она, заглянув ему в лицо.
— Ещё скажи, что в этом абсолютно нет твоей вины, — тихо посмеялся он, утыкаясь носом в её шею. — Прими на себя всю ответственность за соблазнения моей юной и невинной души, ведьма.
Он поцеловал её в уголок губ — сначала едва касаясь, словно проверяя, позволит ли. Она ответила сразу, без промедления — поцелуй стал глубоким, тёплым, ни капли не похожим на её обычную холодную насмешливость. Скатах знала, как целовать так, чтобы подламывать колени, даже когда тот, кого она целует, уже сидит.
Она отстранилась первой, коротко, почти шутливо прихватив его нижнюю губу зубами.
— Ты хлеб есть собираешься, или решил жить любовью? — приподняла она бровь.
— Я не против второго варианта, думая так я смогу жить вечно, — дурашливо признался он.
Ответом стал ещё один шлепок — на этот раз по плечу.
— Сперва еда, глупый, — сказала Скатах, всё так же ухмыляясь глазами. — Я не собираюсь носить тебе на руках, когда ты грохнешься в обморок посреди тренировки потому, что у тебя не хватило сил, ибо ты решил пропустить завтрак.
Она потянулась к подносу, взяла ещё тёплый от печи хлеб, разломила его на крупные куски. Один положила себе на колени, другой поднесла к его губам.
Радагон не стал спорить. Открыл рот, позволил ей накормить себя. Пару раз он «случайно» задерживал её пальцы губами дольше, чем требовалось, едва касаясь кожей. Скатах заметила это сразу — уголки её губ чуть приподнялись ещё больше.
— Думаешь, я не вижу, что ты делаешь? — лениво спросила она.
— Я надеюсь, что видишь, — ответил он.
— Наглый, — констатировала она, но руку не отдёрнула.
Когда хлеб был доеден, она взяла кувшин, наклонила его, аккуратно наливая молоко в небольшую деревянную кружку. Сначала поднесла к губам сама, сделала несколько глотков, затем протянула кружку ему.мОн пил, не сводя с неё глаз, и когда он опустил кружку, Скатах наклонилась к нему сама.
Поцелуй на этот раз был мягче.
Она отстранилась на пару мгновений, глядя ему в глаза так близко, что её алые глаза стали всем, что он мог видеть в этот момент — и он увидел в её взгляде спокойную уверенность человека, который знает, что он принадлежит ему. И наоборот.
— Теперь, — сказала она, голосом, в котором сквозило очевидное удовлетворение, — можешь заниматься тем, к чему так рвался с самого начала.
Она легко сместилась, устраиваясь поверх него, привычным движением перетекая из «рядом» к «сверху», будто так и должно быть. Для него это была знакомая картина — Королева Теней предпочитала держать контроль до конца и редко позволяла забрать у себя доминирующую позицию. А чтобы она потеряла эту позицию Радагон сперва был должен пройти через совсем не лёгкое сражение, Скатах была грозной в бою и в спальне.
Его руки легли ей на бёдра, пальцы медленно скользнули вверх по тёплой коже, обозначая привычный маршрут. Скатах перехватила одну из его рук, слегка сжала её.
— Не торопись, — прошептала она, и в её голосе одновременно звучало обещание и предупреждение. — У нас впереди весь день.
Он только усмехнулся в ответ, подчиняясь этому ритму так же естественно, как дыханию.
Скатах лежала рядом, полубоком, положив голову ему на плечо.
Её рука свободно лежала у него на груди, кончики пальцев лениво водили по коже произвольные узоры — спирали, восьмёрки, какие-то ломанные символы, которые она, возможно, рисовала бессознательно. От прикосновений оставалось лёгкое послевкусие щекотки и тепла.
Радагон смотрел в потолок.
Он устал — приятно устал. Мышцы ныли, тело отзывалось на каждое движение вязкой тяжестью, будто после особенно жесткой тренировки, только без привычной ломоты. Внутри было ощущение странного, почти непривычного спокойствия. Удовлетворение. Даже, пожалуй, слишком большое.
И всё же… где-то под этим тёплым, вязким удовлетворением сидел маленький твёрдый комочек. В груди, под рёбрами, что-то сродни тихому, настойчивому “не так”. Неправильно.
И попытавшись понять причину этого чувства, он поймал себя на том, что сам факт того, что он ощущает себя как-то неправильно неправильно.
И всё же ком не спешил исчезать.
Скатах, не отрывая головы от его плеча, продолжала чертить свои невидимые узоры. Иногда она чуть сильнее нажимала пальцем, иногда едва касалась. Дыхание у неё было ровное, спокойное. Будто всё действительно в порядке.
Радагон фыркнул, пытаясь стряхнуть странность, и медленно перевёл взгляд по комнате.
Та же самая. Те же каменные стены, тот же стул у стены, на котором валялись её вещи — кое-как смятая одежда, пояс, ножны. Шкура у кровати. В углу — знакомый сундук. Запах — тот же: камень, старое дерево, книги, металл и её кожа.
Может, что-то не на месте? — раздражённо подумал он. — Может, она что-то переставила, а я, как идиот, цепляюсь к этому затылком…
Глаза скользнули к окну — за ним белые стены Дун Ската, мёртвые земли, привычный полумрак вечных сумерек. Всё так, как он видел десятки, сотни раз.
Он перевёл взгляд дальше… Глаза зацепились за стену оружия. На ней, среди копий и копий, висел меч — длинный, с тщательно отполированным лезвием. Радагон всегда отмечал, что Скатах ухаживает за оружием так же тщательно, как за учениками. Поверхность блестела, ловя тусклый свет свечей.
Он чуть приподнял голову, чтобы лучше разглядеть.
В полированном металле отразилось его лицо. Лоб, волосы, угол рта… и глаза.
Он замер.
Радужный перелив в зрачках хищно вспыхнул даже в таком кривом зеркале… Радуга? Но у меня фиолетовые глаза! Почему…
Мысль не успела оформиться.
Волна воспоминаний обрушилась на него, как удар копыта в грудь. Резко, сильно и без предупреждения:
. …алое поле. Схватка со Скатах. Мир покрвышийся чёрной, чужеродной паутине трещин.
…пустая крепость. Его шаги по коридорам, по которым больше никто не шёл.
…мир по ту сторону, чужие города, чужие люди. Эдельфельты. Контракт. Желание. Цель.
…Фуюки. Город. Война Грааля. Моргана. Слуги. Гильгамеш.
…и, наконец, стена чёрной жижи, обрушивающаяся на него сверху.
Радагон резко вдохнул. И в миг этого вдоха комната изменился, вокруг него, всюду куда падал его взгляд начали цвести и разрастаться черные трещины, словно нашептывающие ему прямо в мозг о том, как хрупок и смертен этот мир. Чёрные, как тушь, они проявлялись в камне стен, в изголовье кровати, в шкуре у его ног.
Он перевёл взгляд вниз.
Скатах всё так же лежала к нему боком, опираясь щекой о его плечо. Её лицо — то самое, которое он знал до последней черты теперь покрывали десятки уродливых линий. По щеке, по лбу, пересекая губы, шею… плотная паутина, чуждая и неправильная.
Вот только его воспоминания твердили ему, что это неправильно, так не должно быть. Он помнил патер линий смерти Скатах, тонкие, почти невидимые, точно выверенные, словно сам мир с неохотой признавал, что даже её можно убить. Он помнил их расположение так же чётко, как помнил её голос. Это был рисунок, который он не сможет забыть за всю оставшуюся жизнь. И который невозможно было спутать с чем-то ещё.
Женщина рядом с ним имела лицо Скатах, её голос, её тепло, её повадки. Но его глаза не врали, они показывали ему неприкрытую истину — кем бы ни была эта женщина, она не была Скатах, она лишь носила её лицо.
Жгучий огонь гнева вспыхнул в нём не потому, что его обманули и он купился на этот обман, а потому, что кто бы ни пытался заманить его в свои сети, он использовал для этого лицо Скатах. Непростительный поступок.
Радагон не колебался. В один миг он лежал бок о бок с Лже-Скатах, а в следующий миг нависал над обманкой, одной рукой прижимая её к кровати, сжав пальцы на её шее. Вторую же руку отвёл назад в замахе для укола верным подарком настоящей Королевы Теней.
Копьё прошло сквозь её грудь, как через воду.
Белый наконечник вырвался из её спины, оставив аккуратное, почти беззвучное отверстие. На простыне тут же расплылось тёмное пятно — слишком тёмное и густое, чтобы быть настоящей кровью, больше похожее на просочившуюся сквозь ткань грязь. Но не похоже, что ужасная рана в груди хоть как-то беспокоила подделку.
На лице лже-Скатах на миг отразилось чистое удивление. Потом — сдвинувшиеся брови, дикая ярость, перекорёженное презрение. Она раскрыла рот, чтобы что-то сказать — возможно, его имя, возможно проклятия или насмешку.
Он не дал.
Радагон отпустил копьё, перехватил её голову ладонью за подбородок и затылок — и одним быстрым, точным движением свернул шею подделки. Щелчок позвоночника прозвучал глухо, как ломающееся сухое дерево. И со сломанной шеей сломалась и окружающая его иллюзия, как зеркало, в которое бросили камень.
Радагон очнулся посреди пылающего Фуюки.
Он стоял по колено в чёрной жиже проклятии, огненные языки облизывали развалины зданий. Небо было затянуто дымом, и воздух резал горло. Ни спальни Дун Ската, ни Скатах рядом, лишь огонь, жижа проклятий и его руки, вцепившиеся в белоснежное древко, как в единственную опору, позволяющую удерживаться на ногах.
Он сделал вдох, тяжёлый, обжигающий, и выдохнул.
На улицу перед ним вышла закованная в черный потрескавшийся доспех невысокая женская фигура, меч в её руках окутывала агрессивная ало-черная аура.
Идеально, — усмехнулся Радагон, ему как раз нужно было скинуть накопившееся раздражение.
Радагон открыл глаза.
— Какой дерьмовый сон.
Он сидел в кресле, перед ним на широком столе лежала черная повязка для глаза. Он уснул? Похоже на то. И ему снова снилась одна из сцен финала Войны Грааля. Прошел почти месяц, а эта страница его жизни никак не хотела его отпускать, прилипнув как репей, напоминая о себе, регулярно навещая его во снах.
Молодой маг протёр лицо рукой, проясняя взгляд, а спустя секунду потянулся и откинулся на спинку стула, его первым действием после было посмотреть сколько времени. Обычные простые часы на стене перед ним тут же дали ему ответ — восемь часов.
Тц, — небольшое раздражение поднялось в нём. Он не должен был вот так провалиться в сон, уж точно не когда работал над мистическим кодом в своей мастерской. Но видимо усталость последних недель дала о себе знать.
Что же, не удивительно. Ведь прошедшие недели для него были действительно полным на заботы временем. Не сколько о себе, сколько обо всём вокруг него. Но в первую очередь заботами о Сакуре. И не сколько физическими заботами, сколько моральными. Кто же знал, что еда, дом и одежда это даже не минимум, которым нужно обеспечить ребёнка.
Он сам явно не доставлял Скатах и десятой доли забот, которыми был завален сам Сакурой. Или же его наставница была просто настолько опытной, что для неё подобные вещи вошли на уровень инстинктов.
Он опустил глаза со стены. На столе перед ним лежала чёрная повязка. Новая. Та, над которой он возился всю ночь прежде чем уснуть в кресле, сам того не заметив. Внутренняя сторона была сплошь покрыта плотной вязью рун, некоторые ещё едва светились тусклым фиолетовым свечением.
Он взял в руки свое последнее творение, снял старую повязку с глаза, та тут же осыпалась прахом в его пальцах, как и положено временной затычке, и аккуратно надел на место старой новую.
Мир на секунду дёрнулся, подстраиваясь под новый фильтр.
Он сосчитал до пяти, затем двумя пальцами поддел край повязки и потянул вверх. Рунные связки отозвались мягко, послушно. Повязка проскользнула по коже и оказалась у него в руке — целая, не распавшаяся на хлам, не взорвавшаяся у него в пальцах волной обратной связи.
Он хмыкнул.
— Работает.
Снова надел. Снова снял. Пару раз подряд, проверяя, не скрыта ли внутри конструкция какой-нибудь капризной ловушки, о которой он забыл. Повязка каждый раз подчинялась. Значит, поставленную перед собой задачу он выполнил.
В этот момент можно было встать и пойти в свою комнату дабы лечь спать как положено, в кровати, можно было пойти поесть, а можно было приступить к созданию ещё одного расходного мистического кода для охоты на мертвых апостолов.
Можно было…
Вместо этого он сидел, уставившись на стол, заваленный инструментами, на стены подвала с вырезанными в камне рунами — и впервые за месяц поймал себя на том, что в его голове нет срочной задачи, которую нужно решать прямо сейчас .
Мастерская впервые за месяц показалась ему слишком тихой.
Пока он строил защиту, таскал мебель, выцарапывал руны в камне, охотился за апостолами и возился с повязкой, времени думать не было. Только считать, планировать, действовать. Удобное состояние. Понятное.
Сейчас вся эта суета на миг остановилась.
И мысли, как вода, которой наконец открыли путь, полезли одна за другой в направлении темы, которую он решил оставить на потом, ибо перед ним были более важные, более насущные дела, о пролитом молоке можно было плакать как-то после. Но последний сон вновь вернул его к этой постоянно откладываемой проблеме требующей расставить все точки над “и” хоть для самом себя.
Война Грааля, да?
Он не произносил этого вслух — в этом не было смысла. Но сама связка слов всё ещё отзывалась в нём неприятным привкусом, как плохо сваренный отвар.
Сколько времени прошло? Месяц. Тридцать с лишним дней с того момента, как чёрная грязь накрыла Фуюки, как он стоял посреди горящего города и смотрел, как на его глазах рушится шанс вернуть Скатах, за который он так отчаянно боролся.
Он вложился полноценно: силы, время, кровь — чужую и свою. И в итоге на вершине этой мясорубки был он и… пустой, треснувший сосуд, из которого вылилось не чудесное исполнение желания, а черная масса чужой ненависти.
Вина ли в этом Морганы? Радагон не мог твёрдо сказать да, но и нет тоже. Кто знает, как бы обернулся конец Войны Грааля не засунь фея свои коварные руки в самое сердце грааля. Возможно, сидевший в Граале с Третьей Войны проклятый божок так и остался бы заперт, возможно, победитель ритуала всё ещё мог получить своё желание. Возможно… А может нет. Радагон не знал наверняка.
Ему очень хотелось сбросить всю вину на ведьму. Но её вины было лишь восемьдесят процентов, а не сто.
Он скривился. Внутри что-то тихо, глухо шевельнулось — не всплеск ярости, нет. Скорее усталое, тяжёлое недовольство, как если бы кто-то снова предложил ему драться за награду, которой нет.
Ради чего я воевал в этот раз? — мысль сами собой вернулась на круг.
Ради желания. Ради шанса изменить прошлое. Ради…
Взгляд сам собой скользнул в сторону лестницы, ведущей вверх. Туда, где за толстой каменной плитой и парой охранных рун тихо спали двое.
Сакура свернулась в комок под одеялом, уткнувшись носом в подушку. Дыхание ровное, лёгкое. Он привык отслеживать его краем внимания даже отсюда, из подвала. Привычка контролировать поле боя перенеслась на дом почти незаметно.
Ради неё он точно не воевал.
Она вообще не имела к Войне Грааля никакого отношения до самого конца. Он уж точно не собирался никого спасать.
Так зачем он её забрал?
Самый простой ответ был очевиден: он дал слово умирающему мужчине. Мато Кария просил — почти умолял — позаботиться о девочке. Мужчина вошел во весь этот фарс только ради того, чтобы спасти одного конкретного ребёнка. Почти как сам Радагон вступил в кровавый ритуал с целью вернуть к жизни одну конкретную женщину. Они оба стремились дать жизнь тем, о ком заботились.
Да, он мог отказать.
Мог развернуться и уйти. Мог сказать, что это не его дело, не его ребёнок, не его проблема. Вполне рациональное решение. В конце концов, он не был ни святым, ни благотворителем.
Но вместо этого…
Скатах нашла его не на поле славной битвы, не в момент, когда он в одиночку крушил врагов. Она вытащила его из грязи — буквально. Мальчишку, зажатого между нежитью и безысходностью, который тогда думал только о том, как бы умереть не слишком жалко. Она отбила его у смерти и, вместо того чтобы уйти дальше, остановилась, посмотрела и сказала: в тебе ещё есть, что взять .
Предложила стать учеником. Дала дом. Цель.
Он сжал пальцы в кулак, чувствуя, как под кожей побелели костяшки.
Теперь он делал то же самое.
Брал к себе беспомощную девочку, в которой видел искру. Потенциал. Что-то, что могло вырасти во что-то достойное — если дать этому шанс.
Разница была в том, что Скатах знала, что делает.
У неё был план. Опыт. Столетия, если не больше, тренировки, войны, учеников. Она знала, как точить людей, как оружие. Знала, когда ломать, когда подхватывать. Когда бросить в ад, а когда вытащить за шкирку обратно.
Радагон…
Он откинул голову назад, уставившись в потолок мастерской, и тихо усмехнулся, без радости.
Он действовал по шаблону.
Увидел знакомую картину — и повторил чужой жест. Скатах взяла меня — я возьму её. Как попугай, повторяющий выученную фразу, не до конца понимая, что за смысл скрывается за словами.
У неё за спиной был опыт и понимание. У него — только память о том, как это выглядело со стороны ученика.
И книга с советами от древнего Волшебника, который с ухмылкой вручает пособие по воспитанию, словно бутылку с огнём и запиской «разберёшься».
Он выглядел уверенным перед Сакурой. Это было проще простого. Колкие, ровные формулировки, спокойный голос, ясные приказы: «ешь», «спи», «сюда не ходи», «это не трогай», «делай вот так». Для ребёнка он выглядел как скала. Маг, который убивает монстров и приносит еду. Человек, у которого всегда есть план.
Но внутренне…
Он чувствовал себя более потерянным, чем она.
Сакура хотя бы знала, что она ребёнок. Ей позволительно бояться, не понимать, спрашивать. У неё было право быть слабой — по крайней мере, в этом доме он дал ей такое право.
У него такого права не было. Сам себе не дал.
Он усмехнулся безрадостно.
— Если бы ты это видела, — пробормотал он себе под нос, обращаясь к Скатах, — ты бы назвала меня идиотом или гордо улыбнулась?
В бою он мог выстроить стратегию. В магии — рассчитать схему. В убийстве — просчитать траекторию удара до доли секунды.
Но когда дело доходило до маленькой девочки наверху, всё превращалось в зыбкое болото.
Книга Зелретча говорила: «не бойтесь показывать ребёнку, что вы можете ошибаться».
Хороший совет. Очень разумный.
Он не следовал ему.
Не потому, что считал совет неправильным. А потому, что рефлекс обучения у Скатах был другим, Скатах не ошибалась. И Скатах навсегда останется для него куда более важным примером, чем кто-либо ещё.
Он мог признаться себе, в тишине мастерской, что не знает, что делает. Что иногда не понимает, стоит ли Сакуру сегодня ругать за упрямство или похвалить за то, что она впервые сказала «нет» вслух. Что понятия не имеет, в каком возрасте детям нормально видеть кровь, а в каком — уже поздно притворяться, что мира жестокости не существует.
Но вслух…
Вслух он продолжал говорить ровно, спокойно, с тем же спокойствием, которое он всегда видел у Скатах. Сакура заняла его место, он же занял место Скатах… Вот только Сакура не была им, а он не был Скатах.
Может, когда-нибудь он научится. Поймёт, где кончается попугайничество и начинается собственный путь. Найдёт баланс между её методами и тем, что ему подсказывает книга с детской обложкой и собственный здравый смысл.
А может — и нет.
Магия не давала гарантий. Люди — тем более.
В какой-то момент ход мыслей о Сакуре незаметно свернули в сторону, которую он старательно обходил всё это время.
К Моргане. К их последнему важному диалогу. Воспоминание о котором само ожило в его разуме:
Огромный зал под землёй дышал жаром и смрадом.
Каменные стены, некогда гладкие, теперь были покрыты трещинами, из которых сочилась густая, маслянистая чернота. Грязь Грааля стекала по уступам, как смола, срываясь тяжелыми потоками в зияющую чашу в центре — в бездонный кратер, откуда она же и рвалась наружу, по одному и тому же кругу, как испорченный кровоток.
Радагон шагнул на край уступа. Под сапогом хлюпнуло; густая масса проклятий тянулась к нему, лениво, как живое болото. Белоснежное копьё в его руке чуть дрогнуло, отталкивая чужую мерзость.
За спиной остались две битвы, ощутимо вымотавших его — с осквернённой Сейбер, поддавшейся шепотам в грязи, и с Берсеркером, которого Моргана бросила ему как мясо в пасть, чтобы выиграть себе ещё немного времени. Кровь на его коже уже подсохла, а раны ещё болели.
Великий Грааль невозможно было спутать ни с чем, он был ядром всего ритуала, причиной и средством.
Каменный купол, уходящий во тьму. Гигантская конструкция из корней, труб, магических каналов, сплетённых в один чудовищный сосуд. И в его центре — чёрное море, в котором шевелились не вода и не кровь, а сама ненависть, сгустки проклятий, вязкий разум, у которого было только одно имя.
На выступе перед чашей стояла Моргана.
Её платье было разодрано и облеплено чёрной слизью. На коже — следы осквернения: тонкие чёрные прожилки, тянущиеся от пальцев к предплечьям, к шее, к щеке. В волосах — капли проклятой грязи, скользящие вниз и исчезающие, будто впитываемые телом. Но в глазах — спокойствие. Не исступление, не безумие. Холодный, неприлично трезвый расчёт.
Она не обернулась сразу. Смотрела в глубину чаши, как в бездонный колодец.
— Ты всё-таки дошёл, — произнесла она, когда шаги по камню стали уже нельзя игнорировать. Голос — уставший, но удивительно ровный. — Быстрее, чем я закладывала в расчёт.
Радагон остановился на расстоянии нескольких десятков шагов от неё. Грязь вокруг него шевелилась, но не поднималась выше голени — подчиняясь тени копья и его собственной магии.
— Моргана, — сказал он. Грудь всё ещё ходила тяжело после предыдущих боёв, но голос был ровным. — Что ты наделала?
Она медленно повернулась.
Их взгляды встретились — радужные глаза и затянутые синевой, в которых плясало слишком много льда, чтобы оставаться человеческими.
— То, что и собиралась, — ответила она.
За её спиной чёрная масса вновь вскипела, выбросив густой гейзер грязи вверх, к каменному своду. Несколько капель, ударившись о потолок, отскочили и расплескались. Где-то далеко наверху, там, где заканчивался тоннель, в который был врезан этот зал, мир продолжал гореть.
— Ты говорила, что хочешь Грааль, — тихо произнёс Радагон. — Ты не говорила, что собираешься утопить в нём город.
Моргана хмыкнула.
— Город… — повторила она, глядя на него так, будто он сказал что-то наивное.
Она чуть шагнула в сторону, ближе к самому краю чаши, не глядя вниз — грязь под её ногами расползалась, уступая место.
— Ответ, — напомнил он. — Почему?
Он был устал, зол и достаточно трезв, чтобы не тратить слова на лишнее.
Она посмотрела на него внимательнее, будто оценивая: стоит ли играть в объяснения, или проще отмахнуться. В итоге всё же выбрала первое.
— Ты изучал магию достаточно глубоко, — начала она. — Ты слышал теории про соседние реальности? Про возможные «ответвления», которые рождаются от разных вариантов одного события?
Радагон нахмурился.
Он слышал.
— Вторая Истинная Магия, — кивнул он, даже такой как он, проживший всю сознательную жизнь в Землях Теней, где кроме него и Скатах не было никого другого, слышал о Истинных Магиях.
— Хорошо, не придётся тратить время на азбуку, — одобрила она. — Так вот. Миры растут, как ветви на дереве. У каждого — свои отклонения, свои точки ветвления, свои итоги. Но дереву… — она слегка повела рукой, очерчивая невидимый ствол, — нет дела до каждой отдельной веточки. Ему важен рост в целом.
— Я слышал эту метафору, — резко отозвался Радагон. — К чему ты ведёшь?
— К тому, что дерево иногда обрезают, — спокойно сказала Моргана. — Ветви, которые считают лишними, бесперспективными, слишком затратными, чтобы позволить им расти дальше — срезают. Признанные «потерянными». Такие ветви называли по-разному, но суть одна: они больше не нужны.
Она перевела взгляд на него.
— И угадай, на какой ветви мы с тобой живём, Радагон.
Где-то в глубине чаши что-то шевельнулось более осознанно. Волна грязи лизнула край каменного уступа, но не перелилась на него — будто сама чаша не позволяла.
Радагон молчал пару ударов сердца. В висках глухо стучало.
— Ты утверждаешь, — наконец произнёс он, — что наш мир уже приговорён?
— Не «утверждаю», — поправила Моргана. — Я это знаю. Механизмы ещё не докрутились до конца, но вердикт уже вынесен. Наша ветвь — потерянная. Нас сбросят. Не потому, что мы сделали что-то особенно ужасное, — она чуть улыбнулась. — Просто есть версии, которые оказались «удачнее». Ближе к идеалу. Больше соответствуют чьим-то критериям.
Она развела руками.
— Мы — обрезок. Отбракованный образец. Удобная мусорная корзина для чужих экспериментов.
Грязь за её спиной вскипела сильнее, будто поддерживая мысль.
Радагон сжал древко копья так, что побелели костяшки.
— И ради этого ты решила устроить резню? — холодно спросил он. — «Раз всё равно сожгут — давай-ка я всё сожгу сама»?
Моргана посмотрела на него с лёгкой, очень усталой жалостью.
— Ты думаешь слишком по-человечески, — тихо сказала она. — Я не поджигала Фуюки ради удовольствия. Я использовала инструмент, который у меня был. Признаю, вырвавшаяся на свободу из Грааля грязь проклятий стала неожиданностью, но не причиной мне останавливаться на полпути к Истоку. Знаешь, я даже нахожу всё происходящее вокруг поэтически прекрасной иронией. Сейчас Фуюки, ты и я, символ того, чем стала вся ветвь нашего мира — смесь обломков чужих мечтаний и проклятий.
Радагон сжал древко копья.
— Откуда у тебя такая уверенность, что нашему миру придёт конец? — спросил он. — Какой-нибудь бог тебе список показал?
Моргана усмехнулась.
— Боги, — усмехнулась она. — Они уже давно не пишут никакие списки. Но есть вещи, которые чувствует маг, если смотрит достаточно глубоко. И я смотрела. Я решила, что если ветвь всё равно будут сбрасывать, я не обязана падать вместе с ней без попытки выбраться.
Её глаза чуть блеснули.
— Даже сейчас, даже осквернённый, Грааль всё ещё рабочий путь. Через него можно не только тянуть желания, но и пролезть. Прорваться к другой ветви. В другой ход событий. Но для этого нужно достаточно энергии. Достаточно шума. Достаточно разрушения, чтобы треснул барьер, разделяющий два мира.
— Фуюки, — тихо сказал он.
— Фуюки, пригород, леса, дороги, люди, маги, Слуги, — перечислила она холодно. — Всё, что сейчас горит наверху, — мой взнос в попытку прорвать стенку клетки.
Она чуть наклонила голову.
— Ты спрашивал, «зачем». Затем. Фуюки горит, потому что я ломаю стенки мира, чтобы добраться до другого.
Он смотрел на неё, чувствуя, как внутри медленно поднимается не тот гнев, что бросает в драку, а другой — тяжёлый, вязкий.
— Ты уверена, что эта твоя «ветвь» действительно будет сброшена? — спросил он. — Или тебе просто удобно так думать?
Моргана на мгновение замолчала.
— Уверенности не бывает даже у богов, — ответила она. — Но признаки я вижу. Ускоренное вырождение магии. Сжатие мифов. Если бы я видела только один знак, я бы сомневалась. Я вижу десятки. — Она посмотрела на него пристальнее. — И я не собираюсь исчезать, только потому что где-то кто-то посчитал нашу ветвь непригодной.
Она наклонилась к нему чуть ближе, глаза зажглись тем самым опасным блеском, который у неё бывал, когда речь заходила о по-настоящему интересных вещах.
— Ты топишь тысячи людей ради того, чтобы… сбежать?
— Да, — ведьма говорила прямо, открыто, ей нечего было стыдится. — Ты думаешь, их кто-то спросил бы, когда ветвь начнут сбрасывать? — холодно ответила Моргана. — Ты серьёзно веришь, что в момент, когда наш мир сочтут «ненужным», кто-то аккуратно постучится и предложит им выбор?
Она шагнула ближе к краю чаши, не глядя под ноги — грязь расступалась сама.
— Нет, Радагон. Нас просто выключат. Вся ветвь — разом. Все города. Все войны. Все победы, все поражения, все твои победы над Героями, все твои раны, всё то, чем ты гордишься или что ненавидишь в себе — всё исчезнет. Без смысла, без следа. Как черновик, который выкинули ради чистовой версии.
Она посмотрела на него, и в её взгляде впервые мелькнуло не равнодушие, а что-то близкое к фанатичной убеждённости.
— Я не играю в богиню смерти, я не наслаждаюсь разрушениями и смертями вокруг, даже если я вызвала их, я всего лишь пытаюсь не умереть в списанном черновике.
Тишина залегла на пару ударов сердца. Где-то наверху гулко обрушился очередной фрагмент свода — от очередной волны грязи, прорвавшейся в город.
Радагон сделал шаг вперёд.
— Даже если всё так, как ты говоришь, — произнёс Радагон, — это не оправдывает того, что ты сделала.
— Я и не ищу оправданий, — просто ответила она. — Я ищу выход.
— И ради этого ты готова была утопить весь город, — тихо резюмировал Радагон. — Всех, кто там жил, всех, кто вообще понятия не имеет, что такое «ветви» и «потерянные миры».
— Ты говоришь так, будто у них когда-нибудь был выбор, — устало заметила Моргана.
Он не ответил.
— Ты можешь считать меня трусихой, — наконец сказала Моргана. — Можешь считать монстром. Можешь попытаться меня убить — в какой-то истории у тебя это, возможно, даже получится.
Она едва заметно усмехнулась.
— Но это не изменит факта: наш мир никто не собирается спасать. Ни бог, ни герой, ни я, ни ты. Я хотя бы пытаюсь вытащить из пожарного мусорного бака что-то, кроме пепла.
— А я хотя бы не подливаю туда масло, — сухо ответил он.
Он сделал шаг вперёд. Грязь отшатнулась.
— Ты хочешь рваться через дыры в реальности — рвись, — сказал он. — Но делать из этого оправдание для того, что ты сделала с Фуюки…
Он покачал головой.
— Для меня это всё равно останется твоим выбором. Не «приговором ветви». Не «желанием дерева». Твоим решением. И за него платить будешь ты.
Моргана тихо вздохнула, будто ей действительно было немного жаль.
В её ладони вспыхнуло искажённое копьё, с тёмным трезубым наконечником, вокруг которого завились потоки воды и черноты.
— Что ж. Значит, дальше мы говорим языком, который ты понимаешь лучше всего.
Радагон поднял своё копьё. Белое древко отозвалось чистым, резким светом, не поддающимся копоти и грязи.
— Конечно, — сказал он. — Ты ведь сама только что объяснила, что справедливости нет.
Грязь вокруг них вздрогнула, предчувствуя удар.
Разговор на этом закончился.
Радагон вынырнул из захватившего его воспоминания, тихо выдохнув сквозь стиснутые зубы.
Моргана попыталась использовать испорченный инструмент мира, чтобы спасти сам мир, а если не сможет, то сбежать самой. Её поступки были чудовищны по масштабу — но логичны. Он мог понять желание жить дальше, продолжать своё существование, но как он сказал ведьме, это не оправдывает её действия.
Моргана… Она знала, что времени у мира мало. Она знала, что одна не справится. Она решила использовать то, что есть — Грааль и город как батарейку.
И всё пошло к чёрту, потому что в систему вмешалась сущность, которую не предусматривал даже Грааль. Ангра Манью — слишком глубокая трещина, чтобы её можно было залатать просто силой воли.
Город сгорел впустую. Жертва десятков тысяч — впустую. Путь к Корню — не открыт. А Моргана? Радагону не впервой убивать ведьму.
Радагон стиснул зубы. Вся эта ситуация была гребанной шуткой. И единственный, кто почему-то не смеялся, был он сам. Более того, после всего вывалившегося ему на голову, он остался вопросом без ответа.
Если их миру действительно вскоре суждено исчезнуть, быть стертым, как неудачной черновой записи… то что ему делать?
Спасти гребанный мир? Он-то? Тот самый Радагон, который едва знает, что делать с шестилетней девочкой, не лазя глазами в книгу от Зелтреча за подсказкой?
Моргана — великая фея, ведьма, чья магия подбиралась вплотную к Истинной, — уже попыталась. Она рисковала масштабами, на которые он пока даже не смотрел. Вложила в схему всё, что могла, плюс город в придачу — и всё, что получилось, это адская грязь, разлившаяся по улицам, и смерть.
Что он может сделать там, где она провалилась?
Он усмехнулся, хотя улыбки там не было.
Как же проще была его жизнь до того как он влез в этот цирк под названием Война Грааля. Он всего-то утопал в горе и ненависти в женщине, которую любил, и которая не выбрала его.
Он сполз по креслу. Что ему делать?
Пока — ничего, честно ответил себе он.
У меня нет ни доступа ни к ещё одному Граалю, ни такой глубины в магии, ни чёткого понимания, как работает этот чудесный механизм «квантовых замков», который держит наш мир за горло, чтобы иметь шанс сделать хоть что-то.
Его знания об этом были обрывочны. Он знал, что Лостбелты — это не «альтернативные истории будущего», а отклонённые ветви, удерживаемые искусственно. Знал, что Правильный Порядок — это не «добро», а просто «выбранный вариант». Знал, что механизм, который решает, какая ветвь остаётся, а какая — идёт в утиль, равнодушен к их чувствам.
Но, по крайней мере, у него теперь был факт: мир реально висит на таймере.
Не абстрактная «угроза», не философские рассуждения, а очень простая формула: «нас не будет» в обозримой перспективе, если ничего не делать.
Сакура наверху тихо спала в доме, купленном на деньги, заработанные за отлов Мёртвых Апостолов, в мире, который официально значится мусором.
Он — сидит между подвалом и её комнатой и рефлексирует о провалившемся плане ведьмы, которая пыталась этот мир спасти по-своему.
Неплохое начало для нового жизненного курса, — мрачно подумал он.
Он не был Морганой. Не был Скатах. Не был волшебником уровня Зелретча.
Но он был тем, кто всё ещё жив в этом списанном мире. Тем, кто помнит, что мир собираются выкинуть. Тем, кто уже видел, к каким последствиям приводит попытка сыграть в «спасти себя».
Не допустить сброса Лостбелта.
Мысль была слишком большой, чтобы влезть в привычные для него категории. Она больше походила на направление, чем на конкретный план. Но именно она тихо встала в один ряд с другими задачами: защитить дом, воспитать Сакуру, не дать Ассоциации и Церкви сунуться к нему слишком близко.
Он оттолкнулся от стены и медленно пошёл вверх, к дверям второго этажа.
Плана не было.
Был только факт: сидеть сложа руки и ждать, пока их мир тихо скинут в мусорную корзину истории, он не собирался.
Моргана попыталась и провалилась. Скатах не дожила до этого этапа. Зелретч, вероятно, наблюдает со стороны и ухмыляется, записывая заметки в очередную книгу с «советами».
А ему… придётся искать свой способ. Даже если пока он похож на ребёнка, который смотрит на карту звёзд и понимает только то, что она есть. Он прикрыл глаза на миг, выровнял дыхание и, прежде чем открыть дверь в коридор, ещё раз сформулировал для себя, очень тихо:
Я не позволю этому миру исчезнуть. Не потому, что он какой-то герой, не потому, что в нём вдруг загорелось пламя желания спасти всех и вся. Он не какой-то там мессия. Он ученик ведьмы. Не больше, не меньше.
Если Радагон и будет работать над спасением мира, то только потому, что он не сможет воскресить Скатах и выбить из неё всю нигилистическую дурь, за то, что она заставила его пройти, если не будет мира, в котором её воскрешать.