• Boosty Shared
• Виталий Петров

• T

• nier: runebound
• глава

8.docx

34к символов

* * *

— Кха-кха!..

Я закашлялся так, будто лёгкие выворачивало наизнанку.

Изо рта хлынула холодная, горькая вода вперемешку с кровью и грязью. Я отплевывался, но она всё равно стекала обратно в горло. Дышать получалось только короткими, судорожными рывками — каждый вдох обжигал, будто я глотаю раскалённый песок. Голова раскалывалась: казалось, по черепу прошлись молотом, а потом ещё и наждачкой прошлись по коже. Всё тело было одним сплошным синяком и рваной раной — кожа горела, мышцы дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью.

Кромешная тьма.

Настоящая, густая, липкая.

Даже когда я широко раскрывал глаза, ничего не менялось, только веки дрожали от напряжения. Я не видел даже кончиков своих пальцев, хотя тянул руки прямо к лицу. Холод воды проникал до костей — она обнимала меня по грудь, медленно, но верно тянула вниз, словно этот подземный пруд сам хотел проглотить меня целиком. Сил не осталось совсем: ноги отказывались держать, руки едва шевелились, будто налиты свинцом. В голове крутилась одна-единственная мысль, простая и соблазнительная: отпустить всё, расслабиться, дать воде забрать меня. Просто лечь обратно, вдохнуть её полной грудью и исчезнуть. Тихо. Без боли.

Но что-то внутри упрямо цеплялось за жизнь.

Какой-то древний, животный инстинкт, который не спрашивал разрешения у разума. Пальцы сами собой вцепились в скользкий камень под ледяной водой, ладони скребли по шершавой поверхности, ища хоть что-то, за что можно ухватиться. Я знал: стоит снова потерять сознание в воде, и всё. Тьма станет вечной. Никто не вытащит. Никто даже не узнает, где я сгинул.

— Кху-ху-кх…

Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выскочит через горло и упадёт рядом, продолжая биться уже отдельно от меня. Каждый удар отдавался в висках раскалённым гвоздём. Уши заложило плотно, будто в них залили цемент — я слышал только собственное хриплое дыхание и глухой стук крови. Страх был не просто чувством, он был физическим. Он сжимал горло ледяными пальцами, выдавливал холодный пот из пор, заставлял кожу покрываться мурашками даже под ледяной водой.

И вдруг, хуже всего, я почувствовал это снова.

То самое.

Теснота.

Замкнутое пространство. Как тогда… в шкафу. Тьма, отсутствие воздуха, ощущение, что стены давят со всех сторон, что выхода нет и никогда не будет. Сердце заколотилось ещё яростнее. Паника поднималась волной, готовой захлестнуть окончательно. Я почти слышал, как руны на теле начинают холодить под кожей, предвкушая новую порцию боли, которую смерть мне подарит вместо быстрого конца. Они должны лечить, восстанавливать, обезболивать, но сейчас это лишь растягивало агонию.

Я уже начал задыхаться не от воды, а от ужаса, когда ладонь вдруг наткнулась на твёрдое.

Не скользкий камень под водой, а сухую, неровную кромку.

Берег. Настоящий.

Я рванулся к нему всем телом, не думая, на остатках адреналина и отчаяния.

Пальцы вцепились мертвой хваткой, колени скребли по камням, сдирая кожу, но я уже не чувствовал новой боли — старая заглушала всё. Последним рывком я перевалился через край, рухнул на бок и остался лежать, сотрясаясь от кашля. Вода вытекала из лёгких горькими толчками, я хрипел, отплевывался, но уже мог дышать. Хоть как-то.

Холодный камень под щекой казался невероятно уютным. Безопасным. Я даже не заметил, как глаза закрылись сами собой. Сон, которого я так боялся в воде, на суше пришёл мгновенно, как выключатель. Тьма наконец-то стала милосердной.

* * *

Следующее пробуждение пришло мягко, почти ласково, будто кто-то осторожно выключил боль и включил тишину. Я лежал всё на том же неровном каменном берегу, но тело больше не кричало. Мышцы ныли глухо, как после долгой тренировки, а не как после мясорубки. Раны затянулись коркой, кожа всё ещё саднила, но уже терпимо.

Лёгкие наконец-то вспомнили, как дышать полной грудью: воздух был сырой, тяжёлый, пропитанный запахом мокрого камня и чего-то минерального, почти металлического. В ушах больше не стоял вакуум, вместо него — живые, настоящие звуки подземелья: низкий, мощный гул далёкой реки, которая где-то внизу неслась по своим вечным коридорам, шипение мелких водопадиков, и самое громкое — мерное, неторопливое кап-кап-кап-кап, будто сама пещера отсчитывала секунды моей жизни.

Шерлоком быть не надо. Всё и так понятно: воронка, водоворот, потом удар, тьма, и вот — привет, подземный мир. Меня просто выплюнуло в одну из бесчисленных пещерных систем под горами.

Я помнил эти передачи, которые мы с отцом смотрели по субботам: бородатые мужики в касках и с верёвками лезут в узкие лазы, камера трясётся, ведущий драматическим шёпотом рассказывает, как кто-то там застрял навсегда, оставив трёх детей и ипотеку. Тогда я смотрел и думал:

— «Ну и долбаёбы. Зачем вы туда полезли?»

И одновременно чувствовал, как внутри всё сжимается от ужаса. А теперь я сам стал героем такой серии. Только без каски, без верёвки, без фонаря и без идиотской улыбки «я же опытный».

Один. В абсолютной темноте. Без своей сумки, без ножа, без хоть какого-то намёка на свет. Просто я, голый по сути, и сотни метров камня над головой.

Просто заебись. Других слов реально не было.

Я лежал на спине, уставившись в невидимый потолок, и чувствовал, как холод камня просачивается сквозь сырую одежду в спину. Казалось, всё самое страшное уже позади: шкаф, руны, боль, смерть на расстоянии вытянутой руки. Теперь должна была начаться дорога домой, пусть и через это загадочное средневековье с его искусственными монстрами и прочей хернёй.

Но нет. Видимо, судьба посмотрела на меня, почесала репу и сказала:

— «Мало тебе было, Феликс. Держи спелеологию экстра-класса, без страховки и без выхода на поверхность в радиусе десятка километров».

— Фух… — выдохнул я тяжело, провёл ладонью по лицу, ощущая корку засохшей крови и грязи, и снова уставился вверх, туда, где должен быть потолок, но была только всё та же бездонная чернота.

Пополу, надеюсь, не засосало вместе со мной.

Скорее всего, её выкинуло где-то в другом месте… или вообще не выкинуло. Лучше бы второе. Пусть будет жива, пусть злится, пусть ищет меня — лишь бы дышала. А я… я тут один. Спасателей не будет. Ни МЧС, ни гномов с факелами, ни добрых волшебников. Попола и Девола, при всём их желании, не полезут в эти катакомбы, вход в которые, уверен, просто так не найти. Значит, всё, Феликс. Только ты сам. Только твои ноги, твои руки и твоя упрямая башка, которая всё ещё отказывается смириться с тем, что можно просто лечь и ждать конца.

Я лежал, слушал капли и гул реки, и мысли снова начали расплываться, тяжёлые и вязкие, как смола. Хотелось встать, ощупать стены, найти хоть какой-то проход, хоть слабую тягу воздуха, хоть что-то… Но тело решило иначе. Глаза закрылись сами. Тьма снова обняла меня — уже не враждебно, а почти по-дружески, будто говорила:

— «Спи пока. Силы ещё пригодятся. Очень скоро пригодятся».

И я провалился в сон второй раз, зная, что когда проснусь — начнётся настоящая борьба.

* * *

Третье пробуждение уже не было ни мягким, ни ласковым.

Оно было как пощёчина: резкое, холодное и требующее ответа прямо сейчас. Глаза открылись сами, будто кто-то внутри крикнул:

— «Хватит спать, придурок, вставай!»

Я лежал на том же камне, но теперь он казался не уютным, а просто ледяным куском дерьма, который высасывал тепло из спины. Тело восстановилось, да. Боль ушла почти полностью, только тупые отголоски в рёбрах и висках напоминали, что я недавно был почти трупом. Лёгкие дышали свободно, вода из них вытекла окончательно. Но внутри всё равно трясло. Не от холода. От страха.

Страха темноты. Страха одиночества. Страха, который я принёс с собой из того проклятого шкафа и который теперь расцветал здесь пышным цветом, потому что место было идеальное: тьма, относительная тишина, замкнутость, безысходность. Десять лет в коробке из дерева научили меня одному: когда темно и тесно, ты умираешь медленно, по кусочкам, и никто не услышит, даже если будешь кричать до крови в горле.

Я сглотнул. Горло пересохло. Руки дрожали ещё до того, как я пошевелился.

— Двигайся, Феликс. Двигайся, мать твою, или сгниёшь здесь, как те идиоты из передач… — шипел я, заставляя себя сесть.

Камень под ладонями был влажным, скользким от плесени. Потом заставил себя встать. Ноги держали, но колени подкашивались, будто я старик. Первое, что сделал после того, как встав по весь рост, полез в карманы. Пальцы шарили по мокрой ткани, сердце колотилось: хоть что-то, хоть что-то полезное…

И нашёл!

Три монеты. Те самые, что Девола подарила мне во время нашей прогулки по поселению. И так же со мной был резец. Маленький, острый, привычный, как старый друг. Именно им я работал в доме Йоны, пытаясь сделать ей артефакт. А всё остальное, что было в карманах, ушло… Пропало навсегда. Но монеты… Монеты — это свет!

Я сел прямо на камень, не обращая внимания на то, что жопа моментально промёрзла. Достал первую монету, положил на колено. Руки дрожали так, что зубы резца звякали о металл. Я закрыл глаза — всё равно ничего не видно — и начал вспоминать. Две руны. Вместе они дают стабильный, тёплый свет на несколько суток. Я делал такие сотни раз. Мог бы сделать и во сне.

Но не в таком состоянии.

Первый раз резец соскользнул, оставив кривую царапину. Второй раз я слишком сильно надавил, чуть не сломал кончик. На третьем дыхание сбилось, и я чуть не заорал от злости на себя. Но на четвёртый… на четвёртый получилось.

Монета вдруг нагрелась в ладони, потом вспыхнула. Не ярко, не ослепительно, а ровно, спокойно, как маленькое солнце. Тёплый жёлтый свет разлился по пещере, отразился от влажных стен, отразился в моих глазах, и я чуть не заревел, как ребёнок.

— Фух… Наконец-то, — выдохнул я дрожащим голосом, и голос этот показался мне чужим.

Свет. Настоящий свет. Первый за… сколько? Часов? Дней?

Я огляделся.

Пещера была огромной, с неровным сводом, весь в сталактитах, похожих на клыки какого-то доисторического зверя. Пол усыпан мелкими камнями. Озерцо, в котором я чуть не утонул, оказалось небольшим, но глубоким. Чёрная вода тихо плескалась о берег, и в ней отражался свет моей монеты, как в зеркале. Дальше, в стене, виднелись два прохода: один узкий, почти щель, другой шире, но уходящий резко вниз, откуда доносился гул реки.

Я не стал терять время.

Пока свет есть, пока руки ещё слушаются, я выцарапал руны ещё на двух монетах. Под светом первой это было проще, хотя пальцы всё ещё подрагивали, и пару раз я чуть не испортил металл. Но сделал. Три светящихся кругляша. Две убрал во внутренний нагрудный карман, они слабо просвечивали сквозь ткань, как угольки. Резец убрал в соседний карман на поясе. Одну монету оставил в левой руке, крепко сжал, будто боялся, что свет погаснет, если отпущу.

Потом пошёл к воде.

Шляпа плавала у самого берега, мокрая, но целая — остроконечная, с потрёпанными полями. Я нагнулся, выловил её, отжал и нахлобучил на голову. Вода стекала за шиворот холодными струйками, но мне было уже всё равно. Рубашка, жилет, штаны — всё промокло насквозь и тяжело облепляло тело, но хотя бы держалось на мне. Хоть что-то из новой жизни уцелело.

Сумку я искал долго. Бродил по колено в ледяной воде, поднимая монету над головой, чтобы свет падал дальше. Шарил руками по дну, пока пальцы не посинели и не перестали чувствовать что-либо, кроме колючего холода. Ничего. Только ил, острые камешки и одна длинная кость, которую я сразу выкинул подальше — не до археологии.

Сумки нет. Всё, что я таскал с собой ушло вниз по течению или осталось где-то на дне той реки.

Вскоре я снова выбрался на берег, присел на корточки, опёрся локтями о колени. Руны на груди и спине уже давно включились по-настоящему: под кожей разливалось знакомое тепло, будто внутри зажгли маленький костёр. Сначала по грудной клетке, потом по рукам, по ногам — одежда начала немного парить, выпуская едва видимые облачка пара. Скоро станет сухо. Скоро станет терпимо.

— Фуф… Идём.

Я встал, поправил мокрую шляпу, чтобы не лезла на глаза, поднял левую руку с монетой чуть выше уровня плеча и пошёл.

Свет падал вперёд, выхватывая из темноты неровный пол, влажные стены и редкие сталактиты, свисающие сверху. Моя тень тянулась за мной: длинная, чёрная, с загнутым конусом шляпы и слегка сгорбленными плечами. Она плелась сзади, как уставший, но верный пёс, который не отстаёт ни на шаг. Я шёл, а она следовала за мной.

Шаг за шагом. В неизвестность. Но теперь я видел дорогу перед собой, а не за спиной.

И этого пока хватало.

* * *

Я шёл уже несколько часов, и пещера всё больше напоминала не природное образование, а чью-то старую, заброшенную дорогу. Коридоры были широкими, от четырёх до семи метров в ширину, с высокими, почти правильными сводами. Стены — гладкие, будто отполированные тысячелетиями трения, но не водой: вода не оставляет таких следов. По бокам тянулись длинные, ровные борозды.

Сначала я думал, что это трещины, но нет — четыре, пять, иногда шесть параллельных линий, идущих на одной высоте. Когти. Очень большие когти. Они начинались где-то позади меня, ещё в первом зале, и сопровождали всё время: то исчезали на десяток метров, то появлялись снова, глубже и свежее. Некоторые края ещё блестели влажно, будто их оставили несколько минут назад.

Я выбирал только широкие проходы.

Узкие щели и лазы обходил десятой дорогой. Помнил слишком хорошо те передачи: как люди лезли в «перспективные» норы, застревали в сужениях и умирали там, медленно сходя с ума. Здесь же широких коридоров хватало — они тянулись вперёд, вбок, иногда вниз пологим уклоном, иногда вверх. Я старался держаться тех, что шли хотя бы горизонтально или чуть вверх: вниз меня уже один раз чуть не убило.

Сверху, через трещины в своде, пробивались тонкие серые лучи настоящего дневного света. Они падали вертикально, как копья, и в них кружились пылинки. Иногда луч был настолько ярким, что я задирал голову и щурился: там, наверху, был мир. До него оставалось, может, сотня метров камня, может, тысяча. Но он был. И это держало меня в сознании.

Воздух стал теплее. Густой, влажный, с резким запахом металла и чего-то животного. Руны на теле перестали сильно греть — теперь они просто не давали перегреться. Свет монеты падал вперёд ровным конусом, выхватывая из темноты гладкие стены, борозды, иногда капли какой-то вязкой жидкости, которая шипела, когда падала на камень.

И тут раздался рёв.

— Уарррр-ррр!..

Прямо за спиной. Оттуда, откуда я только что вышел.

Он был не громким в обычном смысле — он был низким, до костей проникающим, будто сама гора решила выдохнуть ярость. Вибрация прошла по полу, по стенам, по моим зубам. Я почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом ещё до того, как мозг понял, что происходит.

— Вот блядь…

Я не раздумывал.

Прыжок в сторону — и я уже втискивался в первую попавшуюся расщелину справа. Узкая, чуть шире плеч, но глубокая. Я влетел туда боком, ударился грудью, вжался спиной в камень, втянул живот до предела. Кулак с монетой сжался сам собой — свет погас. Тьма, но с редкими прожилками света из трещин в потолке.

Сердце колотилось так, что я боялся, оно выдаст меня раньше времени.

Сначала тишина. Потом — топот. Нет, не топот. Скольжение. Многоногое, быстрое, тяжёлое. Оно приближалось сзади, из того самого коридора, по которому я только что шёл.

БУМ-шшшш… БУМ-шшшш… БУМ-шшшш…

Звук был странный: не стук лап, а будто длинное тело волочилось по камню, цепляясь десятками конечностей. Воздух стал горячим, пахнуло горелой серой и кровью.

И оно пронеслось мимо.

Сначала ветер — резкий, обжигающий. Потом тень, которая закрыла все серые лучи сверху. Даже без света я видел её очертания на стене напротив: вытянутое, змеиное тело, но не змея. Сегменты. Множество кривых ног, когтей, шипов. Оно пролетело мимо моей расщелины на огромной скорости, как блядкий паровоз, не останавливаясь, не поворачивая головы, если у него вообще была голова. Просто пронеслось дальше по коридору, оставляя за собой запах горелой плоти и свежие борозды на стенах — я слышал, как когти скребут камень, будто ножи по стеклу.

Звук удалялся. Быстро. Потом стих совсем.

Я стоял ещё минуту, две, пять. Прижатый к камню, не дыша. Лоб упирался в холодный гранит, щека горела от трения, а в ушах всё ещё стоял тот скрежет когтей и тяжёлое, влажное дыхание, которое пронеслось мимо. Потом разжал кулак. Монета отозвалась слабо, будто сама боялась светить ярко. Тусклый жёлтый свет дрожал в ладони, как огонёк свечи на ветру.

Я выглянул.

Коридор пуст. Только свежие царапины на стенах, ещё дымящиеся по краям, будто по камню прошлись раскалёнными лезвиями. И несколько капель густой чёрной жидкости, которая медленно, лениво впитывалась в пол, оставляя после себя тёмные, блестящие пятна.

Я выдохнул. Громко. Дрожа. Воздух вышел из лёгких с хрипом, будто я только что вынырнул после долгого погружения.

— Вот сука… Ёбанный ужастик, блядь… — прошептал я, голос дрожал, срывался, как у пацана, который впервые увидел труп.

Это и есть монстры, о которых Девола рассказывала?

Ебануться… Это не вымысел сумасшедшей библиотекарши, а чёртова реальность!

Я прислонился затылком к стене, закрыл глаза на секунду. В голове крутились её слова о всяких монстрах и экспериментах, сказанные будто между делом. Тогда я поверил, но не до конца. Думал, пугает и приукрашивает, как детей сказками. А теперь вот стою, воняю потом, кондиционером и страхом, и понимаю, что она, сука, недоговорила.

— Хо… — выдохнул я, и этот звук получился каким-то жалким.

Ладно. Ладно.

Это ничего не меняет.

Меня предупреждали. Прямо или косвенно — не важно.

Значит, надо играть по их правилам.

Я оттолкнулся от стены, вытер ладонью пот с лица, перехватил монету поудобнее. Ноги всё ещё дрожали, но уже не так, будто хотели убежать без меня.

Ещё немного постояв, я всё же пошёл дальше.

В ту же сторону, куда умчалось это… существо.

Быстро, но тихо. Прижимаясь к правой стене, чтобы в случае чего успеть снова нырнуть в какую-нибудь расщелину. Шаги едва слышные: я теперь ступал только на носок, потом медленно переносил вес. Монету держал низко, почти у пояса, чтобы свет падал только под ноги и чуть вперёд, не выдавая меня целиком.

Оно ведь знает это место, верно?

Оно здесь живёт. Патрулирует. Охотится.

Оно знает каждый поворот, каждую трещину, каждый выход на поверхность.

Значит, если я хочу выбраться — мне нужно идти за ним.

Не вплотную, конечно. Я не самоубийца. Но по его следам. По тем бороздам, которые оно оставляет. По запаху горелой серы и крови, который всё ещё висел в воздухе. Потому что тварь размером с поезд не ползёт просто так. Она идёт куда-то. Может, на охоту. Может, к выходу. Может, к гнезду. А я — всего лишь маленький трясущийся человечек с тремя монетами и резцом в кармане.

Но пока я дышу — я иду.

Я поправил шляпу, глубоко вдохнул раскалённый воздух и шагнул вперёд.

За монстром.

* * *

Я шёл.

Часы. Много часов. Сколько точно, не знал, монеты не показывали время, а внутренние часы давно сбились с толку. Но времени прошло неприлично много для такой прогулки, как по мне. Ноги уже не просто устали, они превратились в два куска свинца, которые я волочил за собой по камню. Колени дрожали, икры горели, ступни ныли. Каждый шаг отдавался глухой болью в бёдрах. Я давно перестал считать повороты и развилки. Просто шёл. На автопилоте.

Но у меня был маяк.

Рёв.

Он раздавался далеко впереди, иногда так далеко, что я едва улавливал низкий гул, иногда ближе, и тогда стены дрожали, а пыль сыпалась с потолка. Но всегда в одну сторону. И всегда не ко мне. Это было важно. Монстр орал не на меня. Он орал на кого-то другого. Или на что-то. Иногда рёв переходил в визг, иногда в тяжёлое рычание, иногда в короткие, резкие хлопки, будто он бил хвостом по камню. И каждый раз после этого я шёл чуть быстрее, потому что знал: пока он занят, у меня есть время.

Пещеры менялись. То сужались до трёх метров, то расширялись в огромные залы, где мой свет терялся в пустоте, и я шёл посередине, как по мосту над бездной. Иногда пол шёл вверх, и я радовался, как ребёнок, иногда вниз, и я матерился про себя. Иногда стены были сухие, иногда сочились водой, и тогда я шёл по щиколотку в ледяной жиже. Но всегда, всегда впереди был рёв. Как компас.

Я уже не думал о том, что делаю. Просто шёл за звуком. За тварью. Потому что, если она идёт куда-то, значит, там есть конец. Или начало. Или выход.

И тут я увидел её.

Бутылку.

Она лежала у стены, чуть в стороне от основного прохода. Маленькая. Пол-литровая. Зелёная, выцветшая до бледно-салатового. Пластик. Настоящий, современный пластик. Без крышки, с потрескавшимся горлышком, но целая. Как будто её поставили сюда вчера.

Я остановился.

Сердце, которое уже давно билось ровно и устало, вдруг ёкнуло. Пластик. Здесь. Под горами. В месте, где не должно быть ничего, кроме камня, тьмы и древних тварей.

Я подошёл ближе, присел на корточки. Монету опустил к самому полу.

Бутылка была пустая. Внутри сухо. Никакого запаха. Этикетки нет, давно сгнила или отвалилась. Но на боку, выпуклые, чуть стёртые, но читаемые, иероглифы. Не буквы. Не руны. Настоящие китайские или японские иероглифы. Три строчки, аккуратно выдавленные в пластике на заводе где-то в двадцать первом веке.

Я провёл пальцем по ним.

Мысли закрутились.

Море недалеко, по словам Пополы. Вода могла принести, как принесла меня, например. Подземные реки, приливы, течения, всё это дерьмо, что плавает по океану, могло затянуть сюда через какую-то очередную трещину. Бутылка могла плавать годами. Или её выкинул турист. Или спелеолог. Или кто-то из местных, кто торгует.

Я повертел её в руках. Лёгкая. Пустая. Бесполезная.

Положил обратно на пол. Аккуратно, как нашёл.

Не взял. Зачем? Вес лишний, шумный при деформации. И потом, если я найду выход, мне не нужна будет бутылка с иероглифами как доказательство, что я не сошёл с ума.

Я встал. Колени хрустнули.

Впереди снова рёв. Далёкий, но чёткий. Злой.

Я поправил шляпу и пошёл дальше.

* * *

Я сидел, вжавшись в щель между двумя огромными валунами, которые когда-то откололись от потолка и теперь лежали друг на друге. Камень был тёплым — не от солнца, а от того, что происходило в центре зала. Я чувствовал это спиной, шеей, ладонями. Тёплый, почти горячий гранит, будто под ним текла лава. Пот стекал по позвоночнику и собирался в пояснице, рубашка прилипла к коже так, что я ощущал каждую нитку. Дыхание я старался держать ртом, но всё равно получалось хрипло, будто кто-то пилил доску у меня в горле.

Передо мной раскинулась каверна, которую язык не поворачивался назвать просто «пещерой».

Это был настоящий подземный собор.

Свод уходил вверх так высоко, что даже столбы серого света, льющегося из дыр, не доставали до верха — там просто клубилась тьма. Дыры были разными: маленькие, как пулевые отверстия, и огромные, метра три-четыре в диаметре. Сквозь них виднелось небо — не ярко-голубое, а серое, низкое, с тяжёлыми облаками, которые медленно ползли над горами. По краям самых больших дыр свисала трава, настоящая зелёная трава, и даже куски дерна иногда отваливались и падали вниз, кружась, как зелёные снежинки. Корни кустарников торчали вниз, будто пальцы, которые тянутся к свету, но не могут дотянуться. Один такой корень шевелился — ветер наверху, понял я. Ветер. Настоящий.

А внизу творился ад.

Два существа.

Я не знал, как их назвать. Даже в самых страшных снах я такого не видел.

Первое — чёрное, длинное, метров пятнадцать, если не больше. Тело как у огромной сороконожки, но вместо ног — руки. Десятки, сотни рук, чёрные, тонкие, с детскими ладонями, только кожа на них потрескавшаяся, как старая резина. Некоторые руки были оторваны и валялись на полу, но продолжали шевелить пальцами. Туловище покрыто коростой, из которой торчали пучки жёстких чёрных волос, как проволока. Голова — если это была голова — просто нарост с пустыми глазницами и ртом, который открывался до пола, обнажая ряды мелких, острых зубов. Когда оно двигалось, руки цеплялись за всё подряд: за стены, за пол, за второе существо. И рвали.

Второе было ещё хуже. Грязно-бежевого цвета, будто сшитое из старого мяса и тряпок. Двигалось на четырёх толстых, коротких ногах, но из спины, боков, живота росли ещё десятки длинных, тонких конечностей, которые извивались, как черви. Вместо лица — одна огромная пасть, вертикальная, от подбородка до макушки, набитая зубами в три ряда. Когда оно открывало рот, я видел внутри красное, влажное, и слышал, как там что-то булькает.

Они дрались не как звери. Они дрались как будто хотели уничтожить сам факт существования друг друга.

Чёрное вцеплялось сотнями рук в бежевое, рвало куски плоти — куски размером с меня, — и те падали на пол с влажным шлепком. Бежевое отвечало тем же: поднимало противника над головой, используя десятки рук как рычаги, и швыряло об пол так, что весь зал вздрагивал. Удар — и земля подо мной подпрыгивала, в ушах закладывало.

С потолка сыпались камни, пыль, куски травы. Потом они сплетались в один комок, катались, рвали, кусали. Звук был невыносимый: влажное чавканье, хруст костей или того, что у них вместо костей, скрежет зубов по панцирю. И поверх всего — высокий, детский плач. Он шёл не из глоток. Он шёл из самих тел, будто каждая оторванная рука продолжала кричать.

Я сидел и смотрел. Не мог отвести глаз. Потому что в дальнем конце зала, прямо напротив меня, там, где свод пещеры когда-то давно обрушился целиком, громоздилась огромная куча камня, земли, вывороченных корней и целых пластов дерна. Это был настоящий склон, крутой, но проходимый, метров пятьдесят-шестьдесят высотой, который выводил прямо на поверхность. Сквозь него, вверху, виднелось серое небо, клочья низких облаков, и даже слабый ветерок доносил запах дождя, мокрой травы и хвои. Там не было никакой пещеры, никакого туннеля, просто открытый выход наружу, прямо под открытым небом. Выход. Настоящий.

Сто метров открытого пространства.

Сто метров между мной и свободой.

И между нами, эти два урода, которые сейчас слишком заняты друг другом, чтобы заметить мелкую, вонючую букашку.

Я сжал монету в кулаке так, что ногти впились в ладонь до крови. Света не было. Я сидел в полной темноте своего укрытия, и только редкие отблески от их движений иногда выхватывали моё лицо из тьмы.

— «Сейчас или никогда, Феликс. Никогда в жизни у тебя не будет лучше момента».

Я медленно, на полусогнутых, вышел из-за камня, и в этот момент внутри всё сжалось до одной точки, горячей, острой, невыносимой. Ноги дрожали, но не от страха, а от того, что я наконец-то дал им команду, которую они ждали всё это время:

— «Вперёд».

Первый шаг.

Камень под ботинком хрустнул громче, чем любой выстрел. Я замер. Сердце остановилось. В ушах, только детский визг этих тварей и собственная кровь, стучащая в висках. Они не заметили. Я выдохнул, коротко, сквозь зубы, и сделал второй шаг. Третий.

Каждый шаг был как прыжок с парашютом без парашюта.

Я шёл по самому краю зала, прижимаясь к стене так сильно, что ладонь левой руки стёрлась о шершавый гранит до мяса. Правая сжимала монету так, что металл впился в ладонь, и я чувствовал, как по пальцам стекает тёплая кровь. Шляпа низко на глаза, пот заливал их, смешиваясь с пылью и превращаясь в грязь. Дыхание я держал в животе, коротко, резко, как будто боялся, что даже звук моего дыхания выдаст меня.

Пыль стояла столбом, плотная, как дым от пожара. Каждый раз, когда одна тварь швыряла другую, воздух взрывался новой волной каменной крошки и земли.

Я кашлянул, тихо, в рукав, и почувствовал вкус крови во рту. Пошёл дальше.

Сорок метров.

Чёрное существо в этот момент рвануло бежевому половину туловища. Куски мяса размером с человека полетели в мою сторону. Один шлёпнулся в двух метрах, брызнув чёрной жижей. Я увидел, как оторванные руки, всё ещё шевеля пальцами, ползут по полу в мою сторону, будто ищут хозяина. Я сглотнул. Горло пересохло. Но ноги шли сами.

Пятьдесят метров.

Бежевое взревело, звук был такой, что у меня кровь хлынула из носа горячей струёй, потекла по губам, по подбородку. Оно прыгнуло на чёрное, вцепилось зубами в «голову», и они покатились прямо ко мне. Я упал на колени, прижался к полу, вдавил лицо в пыль. Земля задрожала. Они прокатились в нескольких метрах. Удар, стена треснула, кусок камня размером с машину обрушился прямо передо мной, разлетелся фонтаном осколков. Один резанул по щеке, другой по руке. Пыль. Кашель. Крик, мой собственный, но я даже не услышал его.

Но они снова сцепились. Не заметили.

Я поднялся. Лицо в крови и пыли, рубашка порвана на локте, колено саднит, будто туда вбили гвоздь. И в этот момент страх… просто исчез. Осталась только ярость. Чистая, холодная, как лезвие. Я больше не жертва. Хуй вам, бляди! Я тот, кто сейчас пройдёт!

Семьдесят метров. Восемьдесят.

Склон уже рядом. Я видел каждую деталь: вывороченные корни, комья сырой земли, траву, которая свисала вниз длинными зелёными прядями, и над всем этим, серое, живое небо, без единого камня сверху. Я чувствовал запах дождя. Настоящего дождя. И ветра. И свободы.

Последние двадцать метров я уже не шёл. Я бежал. На полусогнутых, тихо, но бежал, будто за мной гналась сама смерть, хотя смерть была позади и занята другим.

Один из монстров в этот момент отшвырнул второго прямо в мою сторону. Туша пролетела в трёх метрах, врезалась в стену, обрушив тонну камня и земли. Ударная волна сбила меня с ног. Я упал, закрыл голову руками. Камни сыпались на спину, на шляпу, на руки, один ударил в рёбра так, что перехватило дыхание. Пыль в глаза, в рот, в лёгкие.

Но я уже был у склона.

Я вцепился в первый ком земли, в корень, в камень. Пальцы сразу в крови, ногти ломались, кожа сдиралась до мяса, но я лез. Лез, лез, лез, не оглядываясь вниз, прямо к открытому небу, прямо к свободе. С каждым движением вверх я чувствовал, как ад остаётся позади, как визг и рёв становятся тише, как в лицо бьёт настоящий ветер, холодный и чистый.

Я лез и шептал сквозь кровь и пыль в зубах:

— Ещё немного… ещё чуть-чуть…»

Каждое слово вырывалось вместе с хрипом, с кусочками грязи, с кровью, что текла из разбитых губ и смешивалась с дождём, который уже начал пробиваться сквозь щели наверху. Руки горели так, будто их окунули в кипящую смолу. Пальцы уже не чувствовали, где камень, где корень, где просто ком сырой, тяжёлой земли, пропитанной корнями и дождевой водой. Всё слилось в одну сплошную боль, в одно бесконечное «держись».

Выше. Ещё выше.

Плечи сводило судорогой так, что казалось, мышцы вот-вот порвутся, как старые верёвки. Ноги скользили по осыпающемуся склону, ботинки находили опору на секунду и тут же теряли её, земля уходила из-под них, и я падал вперёд, вцепляясь коленями, локтями, зубами, если надо.

Один раз весь ком земли под правой рукой оторвался целиком, с корнем и травой, и я повис на левой, почувствовал, как сустав в плече хрустнул с отвратительным треском, будто кость вышла из сустава и зацепилась за что-то внутри. Боль пронзила до позвоночника, до кончиков пальцев ног, до зубов, белая, ослепляющая, такая, что в глазах потемнело.

Но я заорал прямо в эту боль, заорал всей грудью, до хрипа в горле:

— НЕТ, БЛЯДЬ! НЕ СЕЙЧАС! НЕ ПОСЛЕ ВСЕГО!

И подтянулся. Ещё раз. Ещё.

Сначала одной рукой, потом второй, потом коленом, потом всем телом. Я карабкался, как зверь, который знает, что позади только смерть.

И вдруг правая рука наткнулась не на камень, не на корень, не на землю, а на что-то ровное. Твёрдое. Холодное. Край.

Я вскинул голову, и в лицо ударил настоящий ветер, холодный, резкий, пахнущий соснами, мокрой травой, дождём и свободой. Прямо надо мной, в полуметре, был край обвала. И за ним — небо. Не кусочек, не дыра, не серый лучик сквозь трещину, а всё небо целиком, тяжёлое, низкое, мокрое от дождя, но живое, настоящее, бесконечное. Дождь хлестал прямо в лицо, смывая кровь, грязь, пот, слёзы, всё, что накопилось за эти бесконечные часы под землёй.

Я впервые за всё время заплакал. Открыто, не прячась, не стыдясь. Это были не слёзы боли, не слёзы страха, а слёзы «я сделал это, сука, я сделал это».

Последний рывок.

Я перевалился через край всем телом, рухнул на спину в мокрую траву, в грязь, в лужи. Дождь лупил по лицу, по груди, по рукам, по шляпе, по каждому сантиметру кожи. Я лежал и смотрел вверх, в небо, и смеялся. Хрипло, надрывно, до кашля, до крови в горле, до судорог в животе. Смеялся так, что казалось, сейчас лопнут рёбра.

Я выбрался. Я, мать твою, выбрался.

Внизу, глубоко-глубоко, всё ещё доносились приглушённые удары, визги, рёв, но они были уже где-то в другом мире, в другом измерении. Здесь, наверху, был только дождь, ветер, запах живой земли, сосен и мокрой травы.

Я перевернулся на живот, уткнулся лицом в траву, вдохнул её полной грудью, до головокружения, до слёз, и прошептал:

— Домой… теперь точно домой…

И тут я услышал.

Сначала едва уловимый скрежет, будто сотни когтей одновременно царапали камень снизу. Потом глухой удар, от которого земля подо мной дрогнула. Потом ещё один, сильнее, ближе.

Я замер.

Звук шёл из-под земли. Из самого обвала, по которому я только что поднялся. Камни там шевелились. Не осыпались, а именно шевелились, выгибались, как будто что-то огромное, живое толкало их снизу.

Обвал был свежий. Края острые, земля ещё не осела, корни белые, обрывки травы ещё зелёные.

И я понял.

Одна из этих тварей пробила этот проход. И она всё ещё там. Прямо подо мной. И мне было всё равно, кто именно это сделал…

Новый удар, сильнее. Камни посыпались обратно вниз. Сквозь трещины, сквозь щели вырвался знакомый высокий, детский плач, только теперь он был не приглушённый, а открытый, свободный, и от него кровь застыла в жилах.

Я вскочил.

Ноги дрожали, руки висели плетьми, кровь текла по ладоням, но я побежал.

Прочь от обвала, прочь от края, в лес, в дождь.

За спиной раздался рёв такой силы, что земля под ногами снова задрожала, и огромный кусок скалы отвалился и рухнул куда-то вниз в пещеры с грохотом, который перекрыл даже ливень. Я не оглянулся. Я бежал сквозь кусты, сквозь низкие сосны, сквозь грязь и лужи. Дождь бил в лицо, ветер рвал остатки одежды, ветки хлестали по щекам, оставляя кровавые полосы, но я бежал, пока лёгкие не начали гореть огнём, пока ноги не перестали чувствовать боль, пока сердце не забилось где-то в горле.

Только вперёд. Дальше от этого ада…